Пока речь Энтони Стивенсона эхом раскатывалась по Мемориальной площади и разлеталась по другим кварталам, сердца лоэнцев, собравшихся на эту мессу за упокой, разрывались от противоречивых чувств. Душу согревало светлое умиротворение, но в то же время давила свинцовая, щемящая тоска.
На разных площадях в едином порыве затянули свои гимны церковные хоры. Их бесплотные, первозданно-чистые голоса, казалось, проникали в самую суть человеческого естества, звуча в глубине каждого сердца:
— Взойдет на небесах багровая луна, озарив землю своим светом,
И каждый погрузится в сладостные грезы, узрев во сне самого себя,
Узрев отца и мать, супруга и детей, и в этом будет крыться сама вечность…
Сами того не осознавая, люди физически ощутили, как их разум очищается в этом священном таинстве, а искры духовности непринужденно, мощным потоком вырываются наружу.
Казалось, они и впрямь шагнули за грань реальности, очутившись в мире грез и неспешно блуждая во всепоглощающем, умиротворяющем мраке.
Именно здесь, в этих чертогах, безмятежно почивали их дети, родители, жены, мужья и верные друзья. Отныне павшие были напрочь избавлены от земных мытарств и леденящей боли; их лица дышали абсолютным покоем, а черты разгладились в безмятежной кротости.
— Мы вскинем взоры к тем ночным небесам,
И с нежностью на устах прошепчем Её сакральное имя:
Богиня Вечной Ночи!
И если Владычица внемлет нашему зову, Она всенепременно откликнется,
Одарив усопших Своей первозданной, чистой улыбкой:
Ступайте же ко Мне, отдохните, предайтесь вечному сну, о дети Мои!
Блуждающих в этих грезах людей вновь с головой накрыла сокрушительная волна скорби. Они нутром почуяли: настал тот самый, роковой миг финального прощания.
В их памяти ослепительными вспышками воскресали самые светлые, бережно хранимые фрагменты прошлого. Вспоминались те вечера, когда вся семья, собравшись за щедро накрытым столом, с упоением предавалась трапезе и заливистому смеху. Воскресали образы любимых, чьи взгляды лучились неподдельной нежностью. А следом безжалостно накатывала та леденящая, разрывающая душу на куски агония от вида их страданий и вестей об их кончине; та свинцовая, удушающая пелена горя и разлуки, что принесла с собой проклятая война.
Усопшие благополучно обрели свой вечный покой под сводами этого безмятежного царства, сбросив бремя тревог. Но тем, кому суждено было коптить небо дальше, оставалось лишь денно и нощно корчиться в муках, иссыхая от горя и увядая на глазах.
По щекам катились слезы — одна за другой. Люди на Мемориальной площади, напрочь лишившись сил сдерживать бушующие эмоции, беззвучно, без остатка выплескивали всю ту свинцовую тяжесть, что так долго копилась в их истерзанных сердцах.
Колоссальная, всепоглощающая скорбь затопила округу. Сплетаясь с возвышенными песнопениями хора, она, казалось, обрела плотность и осязаемую, первобытную форму.
— Скрестите руки свои,
Возложите их на грудь,
Творите свою безмолвную мольбу,
И кричите в самых недрах своей души:
Единственная наша обитель — покой!
Заливаясь слезами под плотно сомкнутыми веками, паства на чистых инстинктах вторила словам гимна, послушно повторяя эти жесты. Заражая друг друга своим порывом, они истово, единым мысленным хором затянули:
— Единственная наша обитель — покой!
Скорбь достигла своего немыслимого, сокрушительного пика. Разумы более чем десяти тысяч человек на Мемориальной площади слились в один чудовищный, всепоглощающий эмоциональный резонанс.
В этот самый миг Одри резко распахнула глаза. Изящно склонившись, девушка сноровисто выудила из кожаного рюкзачка на спине золотистой ретриверши Сьюзи стеклянный флакон с эликсиром.
В густой жидкости мерцали мириады крошечных, переливающихся световых осколков, уподобляя зелье живому, миниатюрному воплощению Океана коллективного бессознательного.
Не раздумывая ни секунды, находясь прямо в эпицентре этого грандиозного таинства, юная аристократка откупорила пробку и одним махом опрокинула в себя всё варево.
В былые времена она всегда успевала прочувствовать, как жгучая или леденящая влага скользит по горлу прямиком в желудок, однако на сей раз метаморфоза ударила мгновенно, не оставив времени на ощущения.
Девушке почудилось, будто она напрочь лишилась собственной плоти. Её суть гротескно сжалась, обратившись одним-единственным сгустком мыслей, и бесследно растворилась в бушующем вокруг призрачном океане.
Впервые за всю свою практику она воочию лицезрела пучины коллективного бессознательного напрямую, в обход лабиринтов сновидений и собственного ментального острова. Возникло щемящее чувство, словно она вернулась во времена до своего рождения, в уютную, безопасную материнскую утробу — к самым истокам мироздания. И здесь её сокрушительным приливом окатили те самые первобытные клейма, оставленные человеческими пращурами; они безжалостно промывали её рассудок, ломая и перекраивая под себя.
В этих водах кишмя кишели первозданный страх, леденящее безумие и целая прорва всевозможной, гротескной ментальной скверны. Выдержать этот натиск с наскока оказалось Одри не по зубам: её сознание начало стремительно таять, а призрачный «силуэт» забился в судорогах, балансируя на самом краю гибельного исчезновения.
Хвала небесам, окружающая её «акватория» отнюдь не пребывала в глухом штиле. По водам перекатывалась мощная, осязаемая рябь, щедро источающая во все стороны концентрированную скорбь и невыносимую муку.
Угодив под этот каток эмоций, Одри, чье эго вот-вот должно было окончательно раствориться в пучинах коллективного бессознательного, мгновенно вошла с ними в резонанс. Её саму затопила дикая, разрывающая душу тоска, обуздать которую было физически немыслимо.
Эта агония молнией перекидывалась от одной мысли к другой, и в считанные секунды наглухо оккупировала тот самый «сгусток разума», в который мутировала девушка. Боль безжалостно вонзилась прямо в её духовное тело, пронзив саму душу.
Этот шок вырвал Одри из оцепенения, вернув спасительные крохи ясности. Девушка виртуозно, с ледяным профессионализмом принялась накатывать на саму себя волнами «Умиротворения» и вбивать в подкорку психологические внушения. Она методично выжигала подхваченную скверну, покуда её рассудок не обрел былую, кристальную чистоту.
В её ушах зазвенел голос — поначалу тихий, но с каждым мгновением наливающийся всё более пугающей, оглушительной мощью, пока не раскатился громовым эхом по всему Океану коллективного бессознательного:
— Единственная наша обитель — покой!
— Единственная наша обитель — покой!
«Единственная наша обитель — покой…» — беззвучно, словно мантру, повторила про себя Одри, и её размытый силуэт начал стремительно обретать плотность и четкость очертаний.
Стоило ей лишь пожелать, как от её сути отпочковались мириады призрачных, прозрачных двойников. Эти фантомы грациозно устремились вглубь Океана коллективного бессознательного, безошибочно находя ментальные острова других людей и высаживаясь на их берегах.
На этих сугубо личных территориях её взору воочию открылись подлинные, кровоточащие истоки чужого горя:
Боль произрастала из обрушившихся с небес артиллерийских снарядов; из хищно выстроившихся клином фейсакских дирижаблей; из пропитанных кровью писем с передовой; из тех самых леденящих душу похоронок, что приносили почтальоны. Она рождалась от вида разлетающихся в кровавое крошево тел; от внезапно рухнувших замертво любимых; от сиротливо брошенной в углу горстки игрушек, так и не дождавшихся своих юных хозяев; и от того самого жуткого, надрывного кашля, что разрывал легкие во время Великого баклундского смога…
— Единственная наша обитель — покой.
Крупная золотистая ретриверша Сьюзи, точно так же смежив веки посреди мессы, на чистом человеческом языке беззвучно выговаривала эту молитву в своем уме, ни сном ни духом не ведая о той паранормальной чертовщине, что развернулась в считанных дюймах от нее.
Как вдруг в самых недрах её души, в самом ядре её тела разума, звонко раздался голос Одри:
'Сьюзи, у меня получилось…
Положа руку на сердце, меня до смерти грызла тревога. Я страшилась, что, вскарабкавшись на эту заоблачную ступень, всё сильнее буду пропитываться пагубной отдачей эликсира. Что моя душа покроется коркой льда, и я окончательно перерожусь в бесчувственное мифическое существо, напрочь лишенное человечности'.
Сьюзи с легким недоумением вскинула морду и узрела: стоящая подле нее златовласая дева всё еще держала глаза наглухо закрытыми, вот только её щеки невесть когда успели густо покрыться дорожками слез.
Вслед за этим до её разума донеслось теплое эхо мыслей хозяйки:
'Хвала небесам, я всё еще способна пропускать чужую боль сквозь свое сердце.
Это воистину прекрасно…'
В отражении собачьих глаз кристально ясно отпечаталось, как из уголков век девушки скатилась еще одна хрустальная, мерцающая слезинка.
В это самое мгновение дневное светило благополучно укрыло за горизонтом свои последние, прощальные лучи, уступая сцену первозданному, безмятежному ночному мраку.
Десятки тысяч людей синхронно, словно по команде, распахнули глаза и ровным, умиротворенным тоном проронили:
— Единственная наша обитель — покой!
…………
После этих безудержных, очищающих слез обычно лучезарная и бьющая через край энергией Одри казалась слегка подавленной. В её облике проступила щемящая, хрупкая беззащитность, приправленная легкой тенью скорби, отчего каждый, чей взор падал на девушку, невольно проникался к ней первобытным, искренним состраданием и трепетом.
Надежно укрытая параноидальным кольцом охраны, юная аристократка благополучно добралась до Района Императрицы и уединилась в своих роскошных покоях.
Лишь оказавшись в абсолютном безмолвии, она наконец-то выкроила шанс скрупулезно препарировать собственное состояние, жадно впитывая и раскладывая по полочкам тот колоссальный багаж знаний и откровений, что обрушился на нее из эликсира и пучин Океана коллективного бессознательного.
Для зевак со стороны этот фасад был непроницаем, но сама Одри кристально ясно осознавала: та ослепительная, стройная дева с золотистыми локонами и изумрудными глазами, что взирает на нее из зазеркалья, отныне таит в себе первобытную, чудовищную физическую мощь вкупе с железобетонным панцирем из драконьей чешуи. Её силенок теперь с лихвой хватило бы, чтобы играючи, с одного удара разнести в крошево стальную плиту.
«Хм, ко всему прочему, я способна пустить в ход „Драконификацию“, обнажив неполную форму мифического существа. Впрочем, прибегать к этому козырю стоит лишь тогда, когда я до дна переварю зелье и вколочу в подкорку железобетонные психологические внушения, иначе моментальный срыв в потерю контроля гарантирован… Да и сам процесс „Драконификации“ жестко скован временными лимитами. Затяни я сверх меры — и даже самый виртуозный терапевтический арсенал не спасет от въедающегося в душу безумия и хаоса, что неминуемо обернется фатальным исходом… Судя по моим прикидкам, нынешний потолок — от силы минута…»
«Стержневой, абсолютный козырь „Манипулятора“ так и зовется — „Манипуляция“. Эта магия дарует моему телу разума власть просачиваться сквозь Океан коллективного бессознательного прямо на ментальные острова жертв. Я могу играючи, словно кукловод, перекраивать их подсознание, потрошить мысли и абсолютно бесшумно дергать за ниточки, заставляя плясать под мою дудку, творя всё, что мне заблагорассудится…»
'Идеальным дополнением к «Манипуляции» служит «Виртуальная личность». Я способна искусственно лепить целую россыпь субличностей, наделяя каждую из них собственным телом разума. С одной стороны, эта многогранность служит железобетонным щитом против всевозможных ментальных атак. А с другой — позволяет мне мило щебетать с собеседником в реальном мире, пока мои «фантомы» абсолютно бесшумно, без малейшего внешнего знака вторгаются на остров сознания мишени…
На данном этапе мой предел — тринадцать таких виртуальных масок…
Ко всему прочему, «Манипулятор» наделен властью сеять ту самую леденящую кровь «Ментальную чуму». Оседлав волны Океана коллективного бессознательного, я могу, словно заразу, распространять любые психологические недуги и первобытное, неконтролируемое безумие…
Да, и былое «Устрашение» теперь эволюционировало в масштабное «Лишение разума», перестав быть банальным подавляющим импульсом…
Еще мне по силам облечь любую выбранную мысль в ревущий «Ментальный шторм», который безжалостно сметет всё вокруг, обрушившись на каждого врага в радиусе поражения…
Хе-хе, ну и, само собой, для истинного «Манипулятора» дар вольготно бороздить пучины Океана коллективного бессознательного — навык строго обязательный. Он зовется «Ментальным странствием». Иначе, пока я буду с черепашьей скоростью продираться к мишени через всю ту сложную, неповоротливую паутину ритуалов, как в былые времена, дичь уже давным-давно успеет унести ноги…' — Одри, неотрывно взирая на свое отражение в зеркале, внезапно расплылась в легкой, лукавой улыбке.
Вслед за этим девушка забавно надула щечки и слегка приоткрыла рот, словно изготовившись изрыгнуть нечто невидимое.
Раз уж её неполная мифическая форма — это Дракон Разума, то и без сокрушительного дыхания ей обойтись было попросту немыслимо.
Этот выдох бил прямиком по телу разума и духовному телу жертвы, нанося колоссальный урон. По своей сути это был бьющий по площадям, многократно усиленный аналог «Ментального прокола».
Изящно поведя изумрудными глазами, Одри отвела взор от зазеркалья и беззвучно, с щемящим трепетом вздохнула про себя:
«Так вот что значит быть полубогом… От одного лишь осознания этого арсенала талантов меня саму пробирает первобытный ужас… И насколько же тогда пугающе могущественен господин „Мир“, раз ему удалось стереть в порошок Хевена Рамбиса…»
…………
В таинственных чертогах над серой мглой, под сводами древнего, монументального дворца.
Поскольку все участники грядущей карательной операции благополучно закончили приготовления, они условились провести приватную сходку, дабы дотошно обмозговать все детали.
— «Манипуляторы» и впрямь настолько всесильны? — «Фокусник» Форс, ошарашенно уставившись на сидящую по соседству мисс «Справедливость», не удержалась и выпалила этот вопрос вслух.
Буквально пару мгновений назад Одри вскользь обрисовала те метаморфозы, что снизошли на нее после возвышения до полубожественного престола. И пускай, свято блюдя конспирацию и пряча козыри в рукаве, девушка ограничилась лишь самыми сухими, скупыми штрихами, этого с лихвой хватило, чтобы в сердцах «Фокусника», «Отшельника», «Суда» и «Звезды» поселился леденящий трепет.
— На самом деле всё далеко не так жутко, уж господин «Мир» в этом прекрасно осведомлен, — Одри перевела лучезарный взгляд в самый конец изъеденного патиной длинного стола.
«Мир» Герман Воробей даже не удостоил её кивком, лишь глухо, хрипловато угукнул:
— Пустить в расход Хевена Рамбиса мне удалось исключительно благодаря весьма могущественной подмоге.
Выдержав короткую паузу, суровый авантюрист виртуозно сменил русло беседы:
— Прежде чем мы с головой уйдем в препарирование нашей охоты, я бы хотел уяснить: как мне навести мосты с семьей Авраам и убедить их в своих благих намерениях?