Услышав приказ архиепископа, Леонард на долю секунды опешил, после чего невольно, про себя, издал тяжелый вздох:
'А пророчество господина «Шута» и впрямь бьет точно в цель…
Нет, это не пророчество. Он изначально видел всё насквозь'.
Леонард молниеносно взял мысли в узду. Строго следуя уставу, он получил от архиепископа святого Энтони официальный приказ, после чего спустился обратно в подземелья и, прихватив с собой двоих бойцов, шагнул за Врата Чаниса.
Дождавшись, пока внутренние стражи дотошно проверят бумаги, юноша в тусклом свете серебряных, искусно украшенных резьбой свечей проследовал к камере Эмлина Уайта. С тяжелым скрежетом провернув в скважине латунный ключ, он распахнул массивную каменную створку.
Холодный, бледно-синий свет немедленно ворвался в узилище, болезненно резанув по глазам вампира, отчего тот на чистых инстинктах зажмурился.
Его лицо теперь казалось еще более мертвенно-бледным, чем обычно, а сама фигура заметно иссохла и осунулась. Создавалось впечатление, будто от первого же сильного порыва ветра бедолага попросту взмоет в воздух.
Воскресив в памяти ответ господина «Шута», Эмлин внезапно ощутил, как в душе прорастает железобетонная уверенность. Даже не потрудившись распахнуть глаза, он неспешно поднялся на ноги и с легким смешком бросил:
— Я так и знал, что вы сами, по доброй воле выставите меня за порог.
«А если я брякну, что это банальная, дежурная проверка — сильно расстроишься?» — мысленно, с едкой иронией проворчал Леонард. Сохранив на лице ледяную невозмутимость, он отчеканил:
— У тебя ровно тридцать секунд. Не успеешь выметаться за Врата Чаниса — сочту, что ты по собственному желанию решил сгнить здесь.
Будучи матерым Ночным Ястребом и уже не первый месяц тянув лямку капитана отряда «Красных перчаток», Леонард собаку съел на усмирении строптивых арестантов.
Эмлин на долю секунды впал в ступор. Он приоткрыл было рот, намереваясь огрызнуться, но в итоге благоразумно прикусил язык. Проскользнув мимо поэта и его сослуживцев, вампир пулей помчался на выход, благополучно покинув Врата Чаниса.
Оказавшись снаружи, он внезапно мелко задрожал, словно отчаянно силясь стряхнуть с себя въевшуюся в кости могильную стужу.
— Вернешься домой — погрейся на солнышке пару деньков, и всё как рукой снимет. Ах да, зимнее солнце в Баклунде — гость редкий, да и ваша вампирская братия солнечные ванны на дух не переносит… Постой, ты же вроде как «Аптекарь»? Можешь сам наварить себе целебных эликсиров из домена «Солнца», — заприметив эту дрожь, как бы невзначай бросил Леонард.
Состояние Эмлина оставляло желать лучшего. С одной стороны, он уже много дней не вкушал богатой духовностью человеческой крови, перебиваясь жалкими животными суррогатами. С другой — томясь за Вратами Чаниса, бедолага неизбежно подвергся тлетворному влиянию сил Ночи, подпитывающих печати. Теперь ему кровь из носу требовались зелья домена «Солнца», дабы выжечь эту остаточную скверну.
Являясь «Профессором Зельеварения», Эмлин прекрасно, до мельчайших нюансов осознавал собственное физическое и ментальное истощение. Вампир не стал ни спорить, ни согласно кивать, лишь недовольно процедил «род Крови», поправляя собеседника, после чего спросил:
— А как же отец Утравски?
— Ему придется задержаться. Искренне уповаю, что эта проклятая война поскорее закончится. Не трясись, впредь мы будем выпускать его на волю пару раз в неделю, дабы погрелся на солнце. В какие именно дни — будет зависеть исключительно от баклундской погоды, — лаконично отозвался Леонард, после чего вывел Эмлина Уайта на поверхность и сопроводил прямиком на улицу.
Вампир на секунду замялся, но всё же задал еще один вопрос:
— Где тут ближайшая лечебница?
— И зачем она тебе сдалась? — с профессиональной въедливостью парировал Леонард.
— Для переливания крови, — Эмлин надменно вздернул подбородок, титаническим усилием воли сохраняя на лице ледяную невозмутимость.
«Переливания… Скорее уж выпивания…» — Леонард благоразумно не стал срывать покровы. Лишь указав рукой направление, он вкратце обрисовал маршрут.
Проводив взглядом удаляющегося вампирского виконта, поэт спустился обратно в подземелья, дабы с головой уйти в проработку свежих казенных поручений со своими бойцами.
…………
Спустя долгие дни изматывающих странствий, Клейн наконец-то добрался до окрестностей того самого древнего города Нос — руин на суровом севере.
Его взору предстала всё та же бескрайняя, мертвая пустошь. Потрескавшееся, иссохшее русло реки змеилось по земле глубоким, безжизненным шрамом.
Окинув тяжелым взглядом темнеющие вдали, смазанные очертания полиса, наглухо укрытого бледной пеленой тумана и хранящего могильное безмолвие, Клейн благоразумно не стал лезть на рожон. Отыскав надежное укрытие, юноша принялся глухим шепотом чеканить сакральные титулы господина «Шута».
Вслед за этим он отмерил четыре шага против часовой стрелки и, зачитав заклинание, благополучно воспарил в таинственные чертоги над серой мглой. Как-никак, чтобы катапультироваться в «Замок Истока» силой одной лишь мысли, ему кровь из носу требовался мощнейший резонанс, сплетенный из молитв всех участников Клуба Таро. Лишь такой монолитный якорь мог даровать «Шуту» достаточную тягу для призыва.
Опираясь на световые точки молитв и пустив в ход «Истинное Зрение», Клейн издали, с параноидальной дотошностью просканировал руины Нос. Сыщик с изумлением констатировал: бледный туман медленно, но неумолимо рассеивается. А на самих улицах, сколько ни вглядывайся, не было ни единой «нити духовного тела». Фигуры, облаченные в грубые льняные рясы или звериные шкуры, безжизненными кулями валялись на брусчатке. Этот мертвый, застывший пейзаж в корне расходился с той картиной бурлящей жизни и суеты, которую в свое время воочию лицезрел разведывательный отряд Города Серебра.
«Выходит, тот самый ангел или Запечатанный артефакт, что безраздельно властвовал над этим полисом, смекнул, что его координаты слиты, и благоразумно дал деру?» — выстроив эту дерзкую гипотезу, Клейн отвел взор, устремив тяжелый взгляд на клубящуюся серо-белую мглу, бережно поддерживающую «Замок Истока».
Юноша отчаянно силился подстелить соломку, до смерти боясь, что тот самый «Чудотворец», или «Слуга Тайн», или же реликтовый артефакт залег на дно в порах истории, выжидая в глухой засаде залетных искателей приключений. Клейну совершенно не улыбалось, сиганув в исторический туман, нос к носу столкнуться с исполинским, гротескным водоворотом из извивающихся прозрачных червей, и уж тем более он не горел желанием вновь улепетывать от омерзительных, склизких щупалец.
Та давняя кровавая баня с Заратулом до сих пор отзывалась в его душе леденящим, первобытным ужасом. Сыщик нет-нет да и просыпался в холодном поту от кошмаров, всерьез подумывая вновь бить челом мисс «Справедливости», испрашивая экстренный сеанс терапии для лечения ПТСР.
Этот удар по нервам оказался куда сокрушительнее того рокового мига, когда марионетка Энъюни прямо у него на глазах нацепила монокль, а сам он напрочь лишился власти над собственным телом. Как-никак, в той заварушке с Заратулом он безжалостно пустил в расход верных гончих Фургена.
Железобетонно удостоверившись, что поры истории не таят в себе капканов, Клейн низвергся обратно в материальную реальность. Резким, хищным взмахом руки он сделал хватательное движение в пустоте, играючи выудив оттуда самого себя из прошлого. Фантом предстал перед ним во всей красе: в том же черном суконном пальто до колен, с полувысоким шелковым цилиндром на голове и с простенькой стеклянной лампой в руке.
В следующую же секунду подлинное тело юноши нырнуло в серо-белый туман. Оседлав освещенные исторические осколки, он стрелой понесся сквозь века, отмотав время задолго до Первой Эпохи, рухнув прямо туда, где высились монументальные «останки» мертвых мегаполисов.
Для него эти руины служили безупречным, недосягаемым бастионом. Ведь, если вынести его самого за скобки, в мире не водилось ни единого «Ученого древности», способного пробить толщу веков и дотянуться до этого наглухо стертого, канувшего в Лету доисторического осколка.
Спору нет, подобный марш-бросок сквозь время выжал из Клейна колоссальную прорву духовности. В его распоряжении оставалось от силы жалких пятнадцать минут — и то лишь при условии, что его исторический двойник не станет лезть на рожон и транжирить силы на ресурсоемкие фокусы.
Надежно упрятав подлинное тело в безопасную гавань, проекция Клейна в реальном мире уверенным шагом двинулась вперед, в мгновение ока достигнув предместий руин Нос.
Юноша благоразумно не стал переть напролом. Заложив крюк, он укрылся за холмом на противоположном берегу иссохшей реки. Вскинув правую руку, он призвал из небытия свою былую марионетку — «Графа Грехопадения» Кьюнаса Кольга, чье суровое лицо и бездонные, темно-синие, почти черные глаза дышали леденящим холодом.
Плоть Кьюнаса судорожно заизвивалась, и в ту же долю секунды он виртуозно принял облик Германа Воробья. Следом кукла точно так же запустила руку в пустоту, выудив из пор истории тусклую лампу.
Этот исторический фантом, призванный другим историческим фантомом, купаясь в мутно-желтом свете лампы, играючи исказил саму ткань пространства. Спустя пару шагов он в гордом одиночестве очутился у самых стен мертвого полиса.
Сжимая в руке светильник, он мерно зачеканил шаг. Миновав обветшалые, полуразрушенные остовы зданий и пронзив пелену бледного тумана, он наконец переступил порог древних руин.
По сравнению с отстраненным созерцанием сквозь «Истинное Зрение» из-за серой мглы, эта разведка боем подкинула Клейну целую прорву леденящих кровь деталей:
Львиная доля тех людей и гротескных бестий, что усеивали мостовые, уже изрядно подгнила. Складывалось стойкое ощущение, будто их бросили на произвол судьбы целую вечность назад.
Одни бедолаги застыли в креслах под козырьками крыш, другие безвольно рухнули у остывших очагов. Кто-то намертво сжимал в руках заплесневелые корки хлеба, кто-то так и остался лежать в обнимку. Кое-кто привалился спиной к каменной кладке, усевшись прямо на землю и прижав к губам костяную флейту…
Эта сюрреалистичная картина позволила Клейну без труда воскресить в воображении те времена, когда все они еще коптили небо, и полис кипел жизнью:
Кто-то беспечно прохлаждался в теньке, кто-то хлопотал у печи, стряпая ужин, а кто-то суетливо сновал по торговым рядам. Одни самозабвенно отдавались музыке, другие праздно фланировали по улицам, заливаясь звонким смехом. А на аренах Колизея бойцы насмерть рубились с жуткими тварями…
Воистину, дышащий первобытной энергией, бурлящий котёл бытия! Вот только суровая, ледяная реальность вопила об обратном: все они давным-давно испустили дух, напрочь лишившись искры разума. Их тела были лишь покорными марионетками, слепо отыгрывающими вбитый в подкорку, закольцованный спектакль.
Но в один прекрасный миг этот гротескный спектакль тоже намертво застыл. Сюжет оборвался в долю секунды, и все «актеры» без малейших предвестий безвольно рухнули оземь.
«Целый полис, сотканный из марионеток, воистину самый реалистичный театр… В том туманном городке-призраке творилась до боли схожая чертовщина… И пускай я сам шагаю по стезе „Провидца“, вынужден признать: по части первобытной жути, леденящего ужаса и гротеска наш Путь железобетонно входит в тройку лидеров мироздания… Неужто в обозримом будущем мне тоже предстоит подобный отыгрыш? Ритуал „Слуги Тайн“?» — Клейн, освещая путь тусклой лампой, пробирался сквозь усеянные трупами улицы. Ведомый исключительно духовной интуицией, сыщик неумолимо продвигался к самому сердцу древних руин Нос.
Опираясь на эти красноречивые декорации, юноша вынес железобетонный вердикт: та самая сущность, что безраздельно властвовала над руинами, обладала пугающе ясным рассудком. Едва разведывательный отряд Города Серебра вторгся сюда, вдребезги разбив местную «безмятежность» и «идиллию», неведомый кукловод благоразумно не стал устраивать кровавую баню и зачищать следы. Вместо этого он без малейших колебаний побросал весь свой скарб и дал деру, перебазировавшись в иные края.
«Впрочем, отказ от экзекуции мог быть продиктован и тем фактом, что на хвосте у следопытов Города Серебра тогда висел сам Амон. Хм, нельзя сбрасывать со счетов и то, что тварь банально не решилась переходить дорогу „Истинному Творцу“…» — позволяя мыслям лениво блуждать, сыщик вскоре очутился перед на удивление неплохо сохранившейся церковью.
Прямо под её сводами возвышалось монументальное изваяние демонического волка — о восьми лапах и густо покрытое непроницаемо-черной короткой шерстью.
Макушку гротескного идола венчал клочок пепельно-белой шерсти, а угольно-черные зрачки хищно расширились, занимая добрых три четверти глазниц.
«Это стопроцентно не Флегрея… Неужто тот самый Демонический волк тьмы, что нет-нет да и мелькал в анналах Третьей Эпохи? Бог Желаний? Подумать только, прозябая в „Земле, покинутой богами“ тысячелетиями, Он всё же умудрился наложить лапы на вожделенную Потустороннюю характеристику первой Последовательности?» — едва эта ослепительная догадка пронзила рассудок Клейна, как слух внезапно резанул гулкий, ритмичный перестук шагов. Тук… тук… тук…
Юноша, благоразумно застывший вполоборота к выходу, молниеносно метнул взгляд за порог святилища. Сквозь бледную пелену тумана прямо к нему неспешно, размеренно двигался человеческий силуэт, чьи очертания с каждым мгновением обретали всё более кристальную ясность.
Незнакомец вымахал почти до двух метров тридцати сантиметров. Его широкая спина была слегка сгорблена под тяжестью лет, а густую шевелюру напрочь выбелила седина. Сеть глубоких морщин в уголках глаз и старые шрамы у самых губ гармонично дополняли непроницаемо-черную рясу священнослужителя. Перед сыщиком предстал весьма преклонных лет пастор или даже епископ.
В бездонных, темно-карих глазах старца плескалось ледяное, умиротворяющее спокойствие. Этот взор разительно отличался от тех безумных, налитых первобытной кровожадностью и напрочь лишенных искры разума бельм, которыми щеголяли хтонические бестии во мраке.
И всё же, посреди бесконечной, леденящей ночи, где молнии вспыхивали до обидного редко, этот посланник небес шагал сквозь бледный туман с пугающей безмятежностью. В его руках не было ни обтянутого звериной шкурой фонаря, ни даже зажженного факела.