Земля, покинутая богами. Глубокая ночь, когда частота вспышек молний спала до ничтожного минимума.

«А кусок жареного мяса меж двух ломтей белого хлеба — весьма недурное сочетание… Да и тот кисло-сладкий напиток родом из Туманного моря оказался куда приятнее, чем я ожидал…» — проглотив последний кусок, от всего сердца восхитился Клейн. Он небрежным жестом зашвырнул пустую упаковку прямиком в непроглядную темень. Как-никак, понятия защиты окружающей среды в этих проклятых краях отродясь не водилось, да и мусорных урн тоже.

Разумеется, сыщик загодя обрубил любые мистические ниточки, связывающие его с этими объедками. Точь-в-точь как теперь, когда после утилизации очередной марионетки приходилось наведываться в «Замок Истока» ради тотальной «дезинфекции», дабы вездесущие клоны Амона не взяли след.

«Хм, стало быть, неодушевленные предметы не переходят в состояние Сокрытия под покровом здешнего мрака…» — Клейн приподнял пожертвованный Даницем керосиновый фонарь, осветив только что выброшенный мусор.

Лишь утолив голод и согревшись, юноша наконец-то смог сосредоточиться на тех самых экспериментах, степень опасности которых благоразумно прощупал заранее через прорицание.

В неверном, пляшущем свете тусклого желтого пламени Клейн резко выбросил правую руку вперед и, сделав хватательное движение в пустоте, вытащил наружу точную копию самого себя.

То был его собственный фантом, выуженный из пор истории, точно так же сжимающий в руке фонарь.

В следующую же секунду подлинное тело погрузилось в серо-белую мглу, позволив сознанию «пробудиться» в только что сотворенной проекции.

Этот призрачный двойник, окруженный целым полчищем покорных монстров и наглухо укутанный беспросветной тьмой, распахнул рот, вознамерившись произнести одно-единственное имя — Амансис:

«…»

Не вырвалось ни единого звука. Слова, готовые сорваться с губ, словно мгновенно канули в Сокрытие.

— Как я и предполагал, — медленно, с шумом выдохнул Клейн, щеголяющий в полувысоком шелковом цилиндре и черном, доходящем до колен плаще.

Бросив мимолетный взгляд на источающую мутный свет лампу, он внезапно, глухим баритоном зачеканил на языке гигантов:

— Леодеро!

Не успело эхо этого имени растаять во мраке, как сотни ослепительных молний, словно откликаясь на дерзкий зов, яростно сплелись воедино и рухнули с небес, в мгновение ока затопив всю округу ревущим электрическим штормом.

У Клейна не было ни малейшего шанса увернуться. Даже виртуозная рокировка с марионеткой не спасла бы положения: радиус поражения оказался поистине колоссальным.

В слепящем серебристо-белом сиянии фантом рухнул оземь. Плоть мгновенно обуглилась, забившись в жестоких судорогах, и теперь бедолага до боли напоминал исполинскую, дымящуюся головешку.

А затем этот обугленный силуэт стремительно осыпался прахом, бесследно растаяв в воздухе, словно лопнувший мираж.

Подлинный Клейн, облаченный во всё тот же плащ интисского покроя, с цилиндром на голове и простеньким фонарем в руке, благополучно вынырнул обратно в материальную реальность и, как ни в чем не бывало, уверенно зашагал дальше.

Пройдя еще немного, его фигура на мгновение подернулась зыбкой рябью, чтобы тут же вновь обрести кристальную плотность.

Не теряя времени, сыщик вновь распахнул губы, выкрикнув на языке гигантов очередное имя:

— Ау…

Едва первый слог слетел с его языка, как из самых недр проекции вырвалось прозрачное, всесокрушающее пламя. Огонь в ту же долю секунды испепелил тело дотла, наглухо лишив юношу даже призрачной возможности поменяться местами с куклой.

И вновь подлинный силуэт Клейна соткался из пустоты. Привычным жестом поправив поля цилиндра, он с абсолютно невозмутимой, ледяной миной продолжил путь по склону холма, густо поросшему гротескной, диковинной флорой.

— Хераберген.

…

— Бадхейл.

…

— Омибелла.

…

'Ни малейшей аномалии. Стало быть, в окрестностях Города Серебра не затесалось ни капли божественной мощи этих мастодонтов…

Имена Медичи, Уробороса и Сасрира тоже оказались пустым звуком… Впрочем, логично, Они ведь не истинные божества. А я-то грешным делом губу раскатал, полагая, что город Полудня и Двор Короля Гигантов — лишь исключения из правил, а на открытых пустошах истинное имя Сасрира мигом спустит с цепи местную ауру «Падения»… Но Медичи! «Красный Ангел», державший в руках «Уникальность», де-факто стоял в полушаге от божественного престола! И не оставил в этих проклятых землях ни единого, даже жалкого следа? Какой позор… Воистину, позор для Короля Ангелов!' — подгоняемый этими мыслями, Клейн, чьи полы черного плаща легко развевались на ветру, спустился с холма. Ведомый исключительно духовной интуицией, сыщик взял курс на северо-запад, устремившись прямиком к мертвым руинам полиса Нос.

По пути он то закладывал хитрые крюки, то виртуозно пускал в ход «Огненные скачки», благоразумно не желая слепо топтать ту самую тропу, что давным-давно проложили следопыты Города Серебра.

…………

Баклунд. Глубокая ночь.

Одри, физически ощутившая, как её эликсир переварился еще на крошечную долю, с бьющим через край энтузиазмом пустила в ход «Прыжок сквозь сны». Юная аристократка грациозно выпорхнула за пределы фамильного особняка, принявшись вольготно блуждать по лабиринтам чужих грез в окрестностях.

Прекрасно осознавая, в какую пропасть катится политическая обстановка, девушка отчаянно, всем сердцем жаждала поскорее вскарабкаться на полубожественный престол.

И вот, в ходе этих призрачных странствий её взор внезапно выхватил до боли знакомое лицо.

То была одна весьма приятная в общении светская дама двадцати девяти лет от роду, буквально в позапрошлом году благополучно выскочившая замуж за некоего виконта.

В этот самый миг её вымышленные покои утопали в непрерывном дожде из лепестков алых роз. На безупречно белоснежном ложе красовалась пара изящных колец в форме сердец, а со стороны окна доносился легкий, ритмичный стук.

Лицо благородной леди густо залилось румянцем. Она пулей метнулась к источнику звука и распахнула створки.

В спальню тут же изящно запрыгнул мужчина, наглухо укрытый темным плащом и маской из черного железа. Сгребши даму в страстные объятия, он бархатным шепотом проронил:

— Я унесу тебя прочь от любых страданий.

Вслед за этим парочка слилась в неистовом порыве, в пылу страсти сметя всё на своем пути и благополучно рухнув на расстеленную кровать.

Будучи прилежным «Странствующим в сновидениях», денно и нощно кующим прогресс в усвоении зелья, Одри успела насмотреться и не на такие пикантные сцены. Период девичьего смущения давно канул в Лету, уступив место искреннему, философскому восхищению тем, насколько же пестры, безграничны и гротескны тайные людские фантазии. Вот и сейчас девушка ни единым мускулом не выдала неловкости, сохраняя безупречную ледяную выдержку истинного «Зрителя». Она созерцала эту интимную кутерьму с таким же отрешенным спокойствием, с каким смотрела бы чересчур экспрессивную театральную постановку.

Впрочем, проявив толику дотошности, аристократка подметила одну занятную нестыковку:

Тот самый таинственный любовник в железной маске ни капли не походил на законного супруга леди. Его повадки и стать куда больше смахивали на одного известного столичного повесу из их же великосветского круга.

«Истинное отражение глубинных, подавляемых желаний?» — с чисто академическим, профессиональным интересом психоаналитика пробормотала про себя Одри.

Ведомая жгучим любопытством, она не стала задерживаться и тут же «просочилась» в сновидение по соседству.

То были грезы законного супруга той самой дамы — достопочтенного виконта.

В собственном подсознании вельможа поначалу с головой увяз в жарких политических баталиях Палаты лордов, однако вскоре этот чинный фарс сменился дикой погоней: какой-то разъяренный граф гонялся за ним с револьвером наперевес, истошно вопя, что этот мерзавец совратил его любимую дочь.

Едва оторвавшись от преследователя и юркнув в спасительное укрытие, виконт тут же призвал свою хорошенькую секретаршу, принявшись весьма специфическим образом снимать накопившийся стресс.

Одри, не в силах сдержать порыв, вынырнула из лабиринта снов, дабы воочию узреть, чем же эта колоритная парочка занята в суровой реальности.

В просторной спальне, щедро залитой багровым светом луны, на той самой белоснежной кровати виконт трепетно обнимал свою супругу, а та, в свою очередь, нежно льнула к нему. Супружеская чета почивала в объятиях друг друга, являя собой картину абсолютной, безупречной идиллии.

«Что ж, пора усвоить железобетонный урок: у каждой души есть своя гнилая, темная изнанка. Вздумай мы вершить суд, опираясь лишь на бредовые сны да мимолетные, греховные помыслы — и в геенну огненную неминуемо загремели бы абсолютно все. До единого человека. И я сама не стала бы исключением… Для подавляющего большинства людей умение держать этих внутренних демонов на коротком поводке, наглухо перекрыв им путь в реальность — это уже колоссальный, достойный уважения триумф…» Одри всё отчетливее осознавала, что амплуа «Странствующего в сновидениях» — это не просто магия, а безжалостная, ежедневная пытка и закалка для её собственного морального стержня.

Тяжело вздохнув, она вновь нырнула в призрачные пучины, направив свой «Странствующий» взор к совершенно иным кварталам.

Вскоре её занесло в не по сезону теплые, пропитанные уютом «покои».

Пол здесь устилал густой, пушистый ковер, а в самом центре возвышался накрытый обеденный стол. Во главе чинно восседала благообразная, седовласая старушка.

По обе стороны от нее разместились супруги средних лет вкупе с троицей совсем еще юных сорванцов. В мягком, пляшущем свете свечей семейство с упоением отдавало должное изысканным яствам. Воздух звенел от заливистого смеха и непринужденной болтовни — картина дышала неподдельным, искренним счастьем.

А вот за окном бушевала совершенно иная стихия. Непроглядная, свинцовая тьма рвала стекла истошными порывами ураганного ветра, порождая первобытный, давящий ужас надвигающейся катастрофы.

«И чего же так до смерти страшится владелица этих грез?» — Одри бесшумно выскользнула из сновидения, вознамерившись прощупать почву в материальном мире и подтвердить свои гипотезы.

Взору тут же предстала весьма скромная, тесная постель, на которой сиротливо ютилась та самая седовласая женщина.

На прикроватной тумбочке, словно безмолвные часовые, теснились фоторамки. Каждая из них была либо перехвачена траурной черной лентой, либо увенчана белым цветком. С портретов смотрели те самые супруги средних лет и трое веселых ребятишек.

Одри в глухом, звенящем безмолвии перевела взгляд за окно. Там, вплотную к чудом уцелевшему домику, чернели изуродованные бомбежкой, истерзанные руины.

Юная аристократка до боли закусила губу. Не раздумывая ни мгновения, она метнулась обратно, в теплые грезы старушки.

Девушка благоразумно не стала лезть на рожон и отводить надвигающуюся во сне катастрофу. Она лишь силой мысли соткала простенький стул, присела в сторонке и принялась с щемящей тоской, неотрывно созерцать эту хрупкую, счастливую идиллию.

Под истошный вой ветра и жалобный звон стекол в комнате по-прежнему ярко плясало пламя, витали дразнящие ароматы ужина, а заливистый смех не умолкал ни на секунду.

В личном, выстраданном своде правил Одри для «Странствующего в сновидениях» золотыми буквами была высечена одна-единственная максима:

«Путник в мире грез лишь приходит, созерцает и бережно хранит увиденное в памяти. Никакого грубого вмешательства. Ибо он — всего-навсего безмолвный „Зритель“».

…………

Под сводами собора Святого Самуила Леонард, откликнувшийся на зов архиепископа Энтони Стивенсона, неспешно поднимался по винтовой лестнице, купаясь в лучах солнца, струящихся сквозь цветные витражи.

Внезапно он понизил голос до глухого шепота:

— Старик, та сокрытая сходка вот-вот возобновит свою работу. Ты и впрямь вознамерился в конце месяца попытать счастья и сунуться в сокровищницу династии Якоб?

— Окончательного решения еще нет, но шанс поистине уникальный. Как-никак, подлинное тело Амона нынче по уши увязло в делах с «Замком Истока», так что внезапно вынырнуть и вставить нам палки в колеса Он не сможет, — слегка надтреснутым, хрипловатым баритоном отозвался в разуме Леонарда Паллес Сороастр. — Впрочем, сейчас я всё больше склоняюсь к тому, чтобы банально слить наводку на клад. Пусть зеваки с той сходки сами лезут на рожон и прочесывают руины, а мы благоразумно заляжем на дно поблизости. Прощупаем обстановку со стороны и виртуозно умыкнем у них из-под носа то, что нам позарез нужно.

Леонард на долю секунды опешил и глухо проронил:

— Старик, а не слишком ли это подло?

Это же откровенная подстава — внаглую использовать резидентов «Отшельников Судьбы» в качестве пушечного мяса для разминирования капканов!

— Хех, до чего же наивный, зеленый юнец! Ты волен выложить им всю подноготную без утайки, пусть сами ломают голову и решают, лезть им в это пекло или нет, — презрительно фыркнул Паллес Сороастр.

Леонард благоразумно не стал больше мусолить эту скользкую тему, переведя русло беседы:

— Старик, когда я уже смогу вскарабкаться на полубожественный престол?

Паллес издал добродушный смешок:

— Сумей ты наложить лапы на духа такого заоблачного эшелона, как та самая посланница твоего бывшего сослуживца, — переварил бы зелье до дна уже в начале грядущего года. Но, хе-хе, чудес не бывает. Придется тебе и дальше потеть, дотошно следуя моим наставлениям и вживаясь в роль. Глядишь, ко второй половине следующего года и наскребешь шансов замахнуться на четвертую Последовательность. Разумеется, соизволит ли Церковь Ночи отстегнуть тебе эликсир и обустроить таинство возвышения — одному богу известно. Тот же старший дьякон Крестей Сесима, помнится, куковал в ожидании долгие годы, и лишь когда пламя войны полыхнуло во всю мощь, наконец-то обернулся полубогом.

Леонард едва заметно кивнул, после чего задумчиво, словно поймав озарение, спросил:

— Старик, а тебе по зубам отыграть роль призрака, дабы подстегнуть мое усвоение эликсира?

— Как-никак, твой калибр должен быть на голову выше, чем у гонца Клейна…

Паллес Сороастр провалился в звенящее молчание на пару долгих секунд, а затем хмыкнул:

— Воистину, гениальная мысль.

— А давай я вообще переварю это зелье за тебя, как смотришь на такой расклад?

— И как же? — Леонард прекрасно понимал, что древний паразит откровенно над ним издевается, но любопытство взяло верх, и он всё же не удержался от вопроса.

— Погрузившись в фазу глубокого паразитирования и наглухо перехватив бразды правления твоим телом, — с явным раздражением огрызнулся Паллес.

За этой неспешной перепалкой Леонард благополучно добрался до дверей кабинета архиепископа Баклундской епархии.

Юноша тотчас прикусил язык. Вскинув правую руку, он деликатно, но уверенно постучал по дереву.

— Входи, — обронил Энтони Стивенсон. Мазнув взглядом по переступившему порог Леонарду, иерарх добавил: — Можешь выпустить того вампира, что томится за Вратами Чаниса.