«Весьма недурно…» — столкнувшись с подобной «похвалой» от Амона, Клейн титаническим усилием воли выдавил из себя улыбку, вежливо отозвавшись:

— Благодарю.

Положа руку на сердце, вместо дифирамбов он куда больше жаждал услышать отборную ругань. Как-никак, это служило бы железобетонным знаком того, что триумф и спасение были в шаге от него.

Впрочем, юноша всерьез подозревал: умудрись он даже впрямь дать деру, Амон ни за какие коврижки не сорвался бы в истерику. Опираясь на повадки этого «Бога розыгрышей», можно было смело утверждать: с одной стороны, ублюдок бы счел этот финт до одури забавным и щекочущим нервы, а с другой — испытав легкую досаду, просто зачесался бы от нетерпения перевести игру в следующий раунд.

— Додуматься пустить в ход «Открытие дверей» в качестве помехи — это воистину колоссальный шаг вперед, — с вальяжной небрежностью рассмеялся Амон. — Вот только тебе не приходило в голову, что в момент открытия врат Я буду держать ухо востро? На самом деле, сбить Меня с толку подобными форс-мажорами отнюдь не так-то просто.

Клейн, погрузившись в недолгие раздумья, на полном серьезе ответил:

— Изначально я так и прикидывал. Однако затем пришел к выводу: ты стопроцентно раскусишь эти мои душевные метания и уверуешь, будто у меня банально не хватит духу лезть на рожон в столь критический миг. А раз так, дерзкая выходка вполне могла увенчаться неожиданным, оглушительным успехом.

Ударить именно тогда, когда от тебя этого меньше всего ждут — тоже своего рода изящная тактика.

В своей прошлой жизни Клейну уже доводилось сталкиваться с подобными многослойными психологическими играми, от которых голова шла кругом.

— А что, если Я просчитал и этот уровень? — Амон с усмешкой подтолкнул костяшкой пальца нижнюю грань Своего монокля.

В ту же долю секунды все те уцелевшие марионетки, что еще находились в подчинении Клейна, один за другим начали выуживать из карманов или прямо из пустоты выточенные из кристалла монокли. Синхронно водрузив их на правые глаза, они, как по команде, устремили немигающие взоры на своего бывшего кукловода.

От этого леденящего душу спектакля волосы на затылке юноши зашевелились, и он с ужасом констатировал: незримые нити, связывающие его с куклами, оборвались в мгновение ока.

— И пускай прогресс налицо, за фиаско неизменно приходится платить, — не стирая улыбки с лица, Амон круто развернулся и неспешно зашагал к храму.

Вторя каждому Его шагу, марионетки одна за другой расплывались в жутких усмешках и с деревянным стуком рушились оземь. С каждым таким падением душа Клейна разрывалась на части, а вены на висках забились в такой судорожной, неистовой пульсации, что это было заметно невооруженным глазом.

Титаническим усилием воли превозмогая эту разрывающую агонию, юноша застыл как вкопанный. Ему потребовалась уйма времени, дабы с горем пополам выровнять дыхание и прийти в чувство.

По ходу этой экзекуции, несмотря на то что он всё это время прозябал в густых пучинах мрака, на него так и не набросилась ни одна хтоническая бестия, да и в состояние Сокрытия он не перешел.

«Когда, во имя всех богов, Амон успел умыкнуть божественную мощь Сокрытия, разлитую по этому полису? Вздумай я наложить на себя руки, Он бы стопроцентно стянул даже самую эту мысль… Вся беда в вопиющей нехватке подготовки. Я так и не смог раскусить Его до конца, благополучно упустив из виду весь тот арсенал, что Он успел наворовать ранее… Кто бы мог помыслить, что Он пустит в ход тот самый „день“, украденный из руин битвы богов… И какую еще чертовщину Он за свою долгую жизнь успел умыкнуть и упрятать в Своих недрах — для меня тайна за семью печатями. Выстроить против этого глухую оборону попросту немыслимо… Выходит, тот монокль — это некое подобие хранилища для краденого, и он сам по себе является плотью от плоти Амона? Немудрено, что при каждом „паразитировании“ ублюдок играючи извлекает свежую линзу…» Устало помассировав виски, Клейн переступил порог храма. Устремив взор на Амона, застывшего перед светящимися вратами, сыщик как бы невзначай поинтересовался:

— С какой стати у тебя в закромах пылится такая уйма моноклей? И где ты их вообще прячешь?

Амон изящно поправил хрустальное стеклышко на правом глазу и с вальяжной небрежностью рассмеялся:

— А с чего бы тебе не спросить, почему у каждого Моего двойника имеются глаза, и где они хранятся в свободное время?

— … Дошло, — Клейн, на которого снизошло легкое озарение, коротко кивнул.

Амон вновь перевел взгляд на светящиеся врата, по которым всё еще бежала водоворотная рябь, и светским тоном обронил:

— Меня не покидает мысль, что вся твоя сегодняшняя эскапада была не просто дерзким рывком, а ювелирной, многоходовой подготовкой.

— Так какие скрытые маневры ты умудрился провернуть под шумок?

Клейн, тщательно взвесив слова и ни на йоту не изменившись в лице, отозвался всё с той же приклеенной улыбкой:

— Рискни угадать.

— Кое-какие черновые гипотезы у Меня и впрямь имеются. Как думаешь, Я попал в яблочко? — зажав монокль за верхнюю и нижнюю грани, с живым, неподдельным интересом парировал Амон.

— Вполне вероятно, что да, а может, и нет, — юноша благоразумно уклонился от прямого ответа. Покорно приблизившись к Амону, он стал безмолвно созерцать, как Тот вновь вытягивает руку, ложась ладонью прямо на бледное световое марево врат.

По глади створок вновь пошла зыбкая рябь. Круги расходились всё стремительнее, становясь всё более неистовыми и дикими.

Спустя десяток долгих секунд это водянистое искажение наглухо пропитало пространство вокруг, заставив световые врата раздуться в размерах едва ли не вдвое.

Амон скользнул взглядом по Клейну, легким жестом велев ему шагать вперед.

На чистых инстинктах юноша обернулся, окинув цепким взором своды храма.

Далеко за кромкой света от кожаного фонаря, во мраке робко мерцали крохи Потусторонних характеристик, оставшиеся от убитых гротескных тварей. При жизни далеко не все из них ступали по мистической стезе: многие заурядные обыватели, мутировав в этих бестий, черпали свою мощь из самой тьмы и первобытной скверны. Сила эта им не принадлежала, а потому и никаких характеристик после их смерти выкристаллизоваться не могло.

— Едва не запамятовал, — Амон, чей взгляд точно так же прочесал округу, внезапно покачал головой с легким смешком.

Не успело эхо Его слов растаять под сводами, как сгустки Потусторонних характеристик послушно взмыли в воздух. Они один за другим хлынули прямиком в Его тело, намертво сливаясь с Ним воедино. На холодных плитах осталась лежать лишь жалкая горстка светящихся крупиц.

— В этих краях в монстров по собственной воле перерождались в основном Потусторонние из Пути «Ученика», способные просочиться в теневую изнанку полиса, вкупе с их домочадцами, — вальяжно обронил Амон, отводя взор.

«Даже если это характеристики смежных стезей, жрать их вот так внаглую, сырыми — это же верный путь к фатальному срыву! Разве рокировка не дозволена лишь при переходе на более высокую ступень родственного Пути? Неужто эта механика работает и в обратную сторону, поглощая низшие ранги?» — Клейн, впав в искреннюю оторопь от этого зрелища, с нескрываемым недоумением поинтересовался:

— Разве подобные фокусы не накапливают в тебе первобытное безумие?

И это был еще до смешного мягкий вопрос. Юноша всерьез подозревал: вздумай он провернуть нечто подобное, то с колоссальной долей вероятности тут же слетел бы с катушек, превратившись в полоумного маньяка.

— Другие бы свихнулись, — с усмешкой отозвался Амон. — А Я — нет.

«Воистину, ходячий Баг…» — Клейн не удержался от тяжелого мысленного вздоха.

Вслед за этим дистанция, разделявшая его со световыми вратами, бесследно испарилась.

На чистых инстинктах напрочь позабыв о тех жалких остатках характеристик Пути «Смерти», он шагнул в пульсирующее марево врат плечом к плечу с Амоном.

Бескрайний, непроницаемый мрак и хищно извивающиеся нити света дико сплелись воедино, закружившись в водовороте. Клейна мгновенно накрыло тошнотворное чувство стремительного падения в бездну.

Спустя десяток томительных секунд он обнаружил, что они с Амоном благополучно вынырнули посреди мощеной площади. Тусклое, мутно-желтое сияние кожаного фонаря теперь с трудом пробивалось сквозь тьму: казалось, некая незримая, подавляющая сила наглухо обрубила радиус света вдвое.

В небесах ослепительно полыхнула молния, на краткий миг залив округу резким светом.

Опираясь на эту вспышку, Клейн успел выхватить взглядом расставленные по периметру площади изувеченные изваяния. У одних руки были намертво стянуты за спиной, другие с ног до головы густо оплетали колючие лозы роз, а третьи и вовсе до боли походили на ссохшихся мумий. Весь их вид буквально вопил о невыносимом, сковывающем «порабощении».

— В былые времена этот полис истово бил поклоны Королю Мутантов, — Амон, словно заправский, учтивый гид, принялся с упоением расписывать местные «достопримечательности». — Здешние обыватели были воистину забавным народцем. В будни они слыли тихими, воздержанными тихонями, этакими праведными аскетами. Но стоило им лишь почуять дичь или дождаться нужного триггера, как наружу с ревом вырывалась их первобытная, кровожадная суть. Лишь представь: в ночи полнолуний этот мегаполис до краев наполнялся рыщущими по улицам оборотнями.

«Стало быть, на заре времен в философии Мутантов тоже присутствовала доля умеренности… А уж потом „Матерь Древа Желаний“ наглухо свернула им всем мозги набекрень…» — Клейн, улучив момент во время очередного всполоха молнии, еще раз дотошно просканировал статуи и задумчиво поинтересовался:

— Облик Короля Мутантов и впрямь смахивает на мумию?

— Отнюдь. И пусть Он являл собой гротескного, изуродованного урода мужского пола, этот извращенец питал дикую слабость к тому, чтобы уматывать Себя с ног до головы шипастыми лозами и колючими розами, — презрительно фыркнул Амон.

«…» Оседлав этот внезапный приступ откровенности, Клейн закинул очередную удочку:

— А какое изваяние бьет поклоны Твоя собственная паства?

— В дебрях мистики Твоим сакральным символом выступает циферблат вкупе с «Червем Времени»?

Амон задумчиво поскреб подбородок:

— Если препарировать суть, то все Мои верующие — это и есть Я сам. С какой стати Мне морочить голову и возводить Самому Себе истуканов?

«Мои верующие — это я сам… Какое счастье, что я успел обзавестись Даницем в качестве благословенного…» — Клейна внезапно прошибло мыслью, что в кое-каких, весьма специфических аспектах они с Амоном до пугающего похожи.

«Разумеется, когда фразочку „мои прихожане — это я сам“ выдаю я, это отдает банальным, нелепым анекдотом. А вот когда подобным козыряет Амон — это уже завязка для леденящего кровь хоррора. Как ни крути, а размах жанров разительно отличается…» — сыщик подвел черту под этими рассуждениями легкой мысленной самоиронией.

Амон, не сбавляя мерного шага, невозмутимо продолжил вещать:

— Впрочем, в эпоху Моего отца немало людей обращали свои молитвы и ко Мне. Одни, отталкиваясь от титула «Ангела Времени», лепили Мои изваяния, украшая их циферблатами и часовыми механизмами. Другие же, опираясь на имя «Бога розыгрышей», поклонялись Мне в образе ворона, сплошь испещренного таинственной вязью узоров. Ну а третьи виртуозно сплетали оба этих символа воедино.

На этих словах Амон, щеголяющий своим неизменным моноклем, внезапно повернул голову. Искоса мазнув взглядом по Клейну, Он изогнул губы в легкой усмешке:

— До нашей финальной цели осталось от силы три дня пути.

«Иными словами, у меня в запасе осталось жалких трое суток…» — Клейн едва не поперхнулся ледяным воздухом. Психологическое давление мгновенно взлетело до небес, давя с такой первобытной силой, что казалось, будто его натянутые нервы вот-вот с оглушительным треском лопнут.

Он так до сих пор и не раскусил, в чем кроется подлинный мотив этой дьявольской игры Амона, и не нащупал ни единой зацепки, указывающей на то, к чему именно ублюдок пытается его принудить. А это железобетонно означало: он напрочь лишен возможности ухватиться за критическое звено и выудить реальный шанс на побег.

Недавний спектакль, разыгранный двойниками «Богохульника», кристально ясно дал понять: сунься он напролом без параноидальной, ювелирной подготовки — и он не продержится против Него и десятка секунд.

Пока эти мысли лихорадочным вихрем неслись в его голове, Клейн погрузился в глухое, свинцовое молчание. Тенью следуя за Амоном, он покинул площадь, сплошь усеянную шрамами былого разрушения.

…………

Тем временем в порту Притц, где улицы заметно опустели, а редкие прохожие суетливо спешили по своим делам мимо обгоревших фасадов зданий, «Королева Мистики» Бернадетт, чьи каштановые волосы были элегантно заколоты, опустила свежую газету на стол.

Передовица «Тассокской газеты» кричала аршинными буквами о поистине разрывной новости — покушении на монарха. Статья безапелляционно заявляла, что ниточки от убийц тянутся прямиком во Фейсак или Интис.

«Это не предотвратило катастрофу, но и не усугубило её…» — едва слышно пробормотала Бернадетт с заметно потяжелевшим, суровым лицом.

Погрузившись в недолгие раздумья, она ухватилась за край расстеленной на столе скатерти, свернула её в тугой узел, а затем разжала пальцы, позволив ткани самостоятельно расправиться.

На сей раз кофейная чашка, подставка для перьев вкупе с газетами и прочей утварью бесследно испарились. Их место заняли серебряные подсвечники и прочие атрибуты, необходимые для ритуала.

Не теряя ни секунды, Бернадетт развернула таинство, призывая гонца Германа Воробья.

Будучи полноправным партнером в их недавней авантюре, она резонно рассудила: ей кровь из носу надлежит навести мосты и прощупать обстановку у союзника. Требовалось выяснить, не нуждается ли он в какой-либо подмоге на грядущих этапах.

Едва ритуал подошел к логическому финалу, как из резко раздувшегося пламени свечи вышагнула Рейнетт Тинекер. Облаченная в вычурное, мрачное платье, она небрежно удерживала в руке свои четыре ослепительно прекрасные, златовласые и красноглазые головы, зияя абсолютной пустотой там, где должна была находиться шея.

Веко Бернадетт предательски, едва уловимо дрогнуло. Мгновенно взяв себя в руки, она подхватила загодя написанное письмо вкупе с золотой монетой и протянула их жуткой вестнице.

Одна из голов Рейнетт Тинекер послушно разомкнула губы, намертво перехватив зубами послание и золото. Оставшиеся три головы немигающим, цепким взором сверлили «Королеву Мистики» добрых несколько секунд.

Наконец, отведя взгляд, госпожа посланница шагнула в пустоту, растворившись в мире духов. Вот только в тот самый миг, когда Бернадетт уже изготовилась свернуть скатерть, эта леденящая душу курьерша внезапно вынырнула из небытия вновь.

Две её златовласые, красноглазые головы поочередно обронили:

— Он… — Бесследно исчез…