После разговора с Василисой пришлось возвращаться к делам. Почта сама себя не разнесёт, увы, так что я снова отправился по своему маршруту.

Среди прочих адресов заехал и в местное общежитие. Здание явно ожило: машин на парковке заметно прибавилось, некоторые окна были распахнуты настежь, а из недр здания доносилась ритмичная музыка.

— Здравствуйте, Нина Васильевна, почту принёс, — поздоровался я, подходя к стеклу вахты.

— Привет. Раз принёс — выкладывай, — деловито кивнула вахтёрша.

Я принялся передавать ей конверты.

— А что, наш серб, Милош, так и не объявился?

— Нет, не вернулся ещё. Ждём его всем миром. У меня уже народ пороги обивает, всем толковый электрик позарез нужен.

Я прислушался к гулу голосов на лестнице:

— А у вас тут, я погляжу, серьёзное пополнение. Жизнь кипит, столько новых лиц. Настоящее Вавилонское столпотворение.

Нина Васильевна нахмурилась и строго посмотрела на меня:

— Сплюнь. Ты хоть помнишь, чем там в их Вавилоне дело кончилось?

— Разрушенной башней? — припомнил я.

— Во-во. Вот и к нам намедни заехала бригада из Набережных Челнов. С виду — спокойные, работящие мужики. А вчера напились как свиньи, до беспамятства и сцепились. Один в пылу драки даже из окна выпал.

— Ого. Странно, — искренне удивился я. — Я же сегодня с утра и в медпункте был, и в опорный пункт заглядывал. Никаких героев вчерашней битвы там не наблюдал.

Вахтёрша усмехнулась.

— Так он, с первого этажа выпал. Лететь-то всего ничего, кусты только помял. Ничего его буйной головушке не сделается. А пьяных я сама быстро утихомирила. Чай, не первый раз, я же тут не зря сижу, могу и без нарядов полиции обойтись.

Она подалась чуть вперёд и перешла на доверительный полушёпот:

— Поэтому ни Давлет, ни Светлана про этот цирк не знают. И ты языком не мели, договорились? А то мигом перестану быть с тобой откровенной.

— Конечно, Нина Васильевна, я же Ваш друг.

— Договорились. Вообще-то, за такие фокусы их бы выгнать взашей, поувольнять и выселить. Но Виктор Сергеевич сказал, что в стране как его… кадровый голод. Что заводу эти ударники литробольного фронта нужны. В общем, он меня пожалел, их поругал, но оставил жить. Ну, они сегодня вроде тихие.

— Это наша национальная беда, Нина Васильевна, — вздохнул я.

— Не надо мне тут, Вадим, — она погрозила пальцем. — Культурными особенностями аморальщину оправдывать. Все, допустим, пьют, я сама люблю стопочку-другую пропустить в честь праздника, однако это не повод друг дружке лица рихтовать и из окон вываливаться. Надо уметь себя вести. Разочаровали они меня. В первый момент такие культурные ребята показались. Разочаровали.

…

Дома стояла непривычная тишина. Обычно в это время Кузьма с Русланом азартно и от этого очень шумно играют в приставку, но сегодня Руслан был на работе. Я прислушался: из комнаты доносилось только спокойное посапывание спящего Кузьмы. В такой тишине дом казался непривычным, но по-особенному уютным.

Пользуясь моментом, я полез искать коробку с личными вещами Степана, бывшего обитателя этого дома. Когда-то, в ходе масштабной приборки, я выбросил бо́льшую часть его барахла. Но некоторые памятные вещи, документы и альбомы с фотографиями оставил — вдруг однажды появятся его родственники, будет что им передать.

Быстро нашёлся тот самый картонный коробок с надписью «Память», а в нём — личный дневник в потрёпанной обложке.

Я бережно протёр его сухой тряпочкой от пыли, положил на стол, потом сварил себе кофе, наслаждаясь этим редким домашним спокойствием.

Сел с чашкой, посмотрел на тетрадь и задумался.

Открывать чужой дневник — это как подсматривать за человеком тайком, узнавать мысли, не предназначенные ни для кого, кроме автора. Но, с другой стороны, дневник — это застывшая память. Бумажный слепок чужой жизни, который потеряет всякий смысл, если его никто так и не прочитает.

Я утешил себя тем, что Стёпка умер, а значит, хранить эти секреты от мира больше нет необходимости.

Сделал глоток горячего кофе. Собрался с духом, открыл первую страницу и принялся за чтение.

Теоретически мне нужен был только конец записей, чтобы исследовать обстоятельства его смерти. Но коль скоро я уже вторгся в личные владения, то читал основательно, прямо с первых страниц.

Судя по ним, Стёпка не отличался ни аккуратностью, ни хорошим почерком, ни стройностью мышления. Писал он, когда вздумается, легко делая пропуски на целую неделю, и заносил на бумагу всё подряд: случайно пришедшие в голову мысли, расписания электричек, размышления про Тамбовскую область и, в частности, город Мичуринск, куда время от времени наведывался к сослуживцу.

Тут же встречались данные по выплате кредита за мотоблок, которым Стёпка вспахивал огороды соседским бабкам — судя по графикам и суммам на полях, этим он и подрабатывал. А по соседству на страницы ложились кривоватые, но искренние и трогательные Стёпкины стихи о весне и природе. Рифма в них местами напрочь отсутствовала, но, поскольку на пушкинскую славу он не претендовал, это легко ему простить.

Исходя из прочитанного, Степан был закоренелым холостяком, который, однако, пытался (пусть и без особого успеха) ухаживать за некоторыми колдухинскими барышнями, в том числе и за Тамарой. Судя по тому, что её очередным покойным мужем он так и не стал, кикимора им попросту не прельстилась.

Я просматривал стихи «по диагонали», как вдруг взгляд зацепился за пару строк: «И грустные детские песни ночью со стороны озера. И зов разбитого сердца».

То, что в них не было рифмы, меня не смутило. А вот то, что со стороны озера доносятся какие-то песни, показалось подозрительным. Кто у нас там голосит? Традиционно поют кикиморы да русалки. И если русалок в окру́ге отродясь не наблюдалось, то одна семья кикимор всё же водилась. Надо будет поговорить с Тамарой. С другой стороны, особых причин губить мужиков, заманивая их в воду, у неё не было. Для этого она использовала совсем другие методы.

На следующей странице обнаружился рисунок. Степан брался за карандаш редко, и выходило у него довольно грубо. Набросок состоял из множества горизонтальных линий; некоторые из них изгибались, образуя странные «холмики» с точками.

Под ним чернела размашистая надпись: «Они зовут меня, они знают моё имя».

Я перевернул страницу и… всё. Остальные листы блокнота были пусты. Выходит, этот корявый эскиз и пугающая фраза без определённой даты — последнее, что оставил после себя покойный.

Для очистки совести проверив, нет ли в блокноте ещё каких-то записей, потайных кармашков или иных посланий из прошлого, я закрыл его и положил на стол.

Кофе остыл. Я так увлёкся чтением, что совершенно этого не заметил. Как не заметил и того, что Кузьма проснулся и, кажется, уже запустил в подвале какую-то игру.

Достав из шкафчика припрятанный подарок — шкатулку с шоколадными конфетами, я спустился к нему.

— Привет, Кузьма.

— Ух, ты! — он приметил шкатулку раньше, чем я успел о ней заговорить.

— Это мне? В его голосе звучал звонкий детский восторг.

— Да. Держи, от всей души. Угощайся, мой дорогой.

Домовой радовался, как ребёнок, по очереди выдвигая секции шкатулки — их оказалось целых три.

— Кузьма, скажи, а ты знал Степана? Ну, того, который в этом доме жил?

Домовой на несколько секунд задумался.

— Не то, чтобы знал… В посёлке меня считали местным дурачком, который то и дело слоняется по улицам. Люди даже не задавались вопросом, где я живу. Хотя, признаться честно, вёл я себя и впрямь странно: был не в себе, говорил невпопад. Для меня то время — как в тумане, всё в какой-то дымке. В общем, Вадим, ты сейчас спрашиваешь про тот период моей жизни, который я не люблю вспоминать.

— Я отношусь к этому со всем пониманием, поэтому редко спрашиваю, — терпеливо прокомментировал я.

— Спасибо. И за то, что приютил, тоже спасибо, — Кузьма бережно, словно сокровище, прижал коробку к груди. — И за гостинец… Домовому ведь обычно как приходится? Брать самому, без спроса, и выбирать из того, что есть.

Я невольно рассмеялся, и он ответил мне робкой, неуверенной улыбкой.

— А насчёт Стёпки… — протянул Кузьма, возвращаясь к разговору. — Мужик как мужик. Патефон у него был, старый такой, а когда тот сломался — продал старьёвщикам. Мотоблок ещё был, вечно барахлил, потом всё же сломался.

— Тоже продал?

— Сначала-то починить пытался, да только доломал окончательно. Тот ещё долго во дворе под дождем ржавел, место занимал, пока Степан от него всё же не избавился.

— А пил он крепко?

— Вадим, — вздохнул Кузьма. — А кто тут не пьёт? Прикладывался, конечно, было дело. Даже работу пару раз прогуливал из-за этого.

— Всего пару раз? — зацепился я за его слова. — То есть не уходил в запои неделями, а так, эпизодически?

— Да не больше, чем остальные.

— Значит, по-твоему, Степан не был безнадёжным алкоголиком, который окончательно выжил из ума?

Домовой отрицательно покачал головой.

— Понял, спасибо. А ты за годы, прожитые в Колдухина, видел странные явления со стороны озера?

— Нет, не видел, — уверенно ответил Кузьма.

Хлопнула дверь, это вернулся Руслан.

Я поднялся наверх и занялся ужином. Простые движения у плиты всегда возвращали мне внутреннее равновесие. Стоило сосредоточиться на том, как шкварчит на сковороде лук и раскрываются в масле ароматы специй, как гул в мыслях утихал, оставляя после себя лишь спокойную ясность.

Я привычно рассчитывал порции на себя, двоих моих постояльцев и на Василису. Она должна была заглянуть.

Забавно всё-таки получается. Платон Аркадьевич может сколько угодно распинаться, убеждая всех, что Водяной — жуткий монстр, который безжалостно топит невинных людей. В действительности же я всеми силами старался их защитить. И, как видите, регулярно вкусно кормил.

* * *

Профессия полицейского — это круглосуточный статус. Наверное, как у военных, пожарных или медиков: ты всегда на службе.

Вечером к нам таки заглянула Василиса. И, что называется, ничто не предвещало беды. Мы мирно сидели после сытного ужина — я приготовил отличную картофельную запеканку с фаршем.

Я, как почтальон, привык: выполнил свой скромный дневной план, и всё — можно выдохнуть, вечер полностью твой. Но сегодня нашу уютную тишину нарушил телефон, резко завибрировавший на столе.

Василиса бросила на экран мимолётный взгляд и мгновенно приняла вызов:

— Да, Светлана Изольдовна… Где? Поняла. Сейчас буду.

Нажав «отбой», она тут же поднялась из-за стола — собранная и готовая к действиям.

— Что стряслось?

— Драка в ДК. К нам уже едет машина из райцентра, я должна быть на месте. Отвезёшь?

— Само собой.

Я накинул куртку, и буквально через пару минут мы притормозили у Дома культуры.

Вокруг толпился народ. В воздухе висело нервное напряжение, то и дело слышались сердитые, отрывистые разговоры, многие торопливо расходились по домам.

Описывая светские мероприятия, журналисты обычно обозначают подобные ситуации пафосным клише: «вечер был безнадёжно испорчен».

Нам было не до лирики. Василиса рванула первой, следом за ней — я. Мы ворвались в здание ДК.

Верхний свет горел в полную мощность. Обычно вечером, когда играла музыка, свет приглушали, царил полумрак, но сейчас — нет.

Я быстро окинул взглядом помещение.

Слева кучковались четыре нетрезвых тела. В центре — Виктор, у которого под глазом уже расцветал здоровенный бланш. Справа застыли музыканты, а на краю символической сцены (она возвышалась над полом всего-то на тридцать сантиметров) сидел дядя Толя с окровавленным ртом и весьма грустным видом.

— Кто вы такие? — мгновенно оценив обстановку, накинулась Василиса на четверых чужаков.

— А чё сразу — мы? — огрызнулся один из них. — Мы самозащищались. Это вон, ваш дед бородатый первый напал.

Вся четвёрка была откровенно пьяна: раскрасневшиеся лица, налитые красные глаза, перегар такой мощный, что, если бы кто-то чиркнул спичкой, воздух вокруг вспыхнул бы.

К сожалению, я заметил: дядя Толя тоже нетрезв. Даже не так — очень-очень пьян. Да и от Виктора, кажется, тянуло перегаром.

Что вообще здесь произошло?

— Не врать мне! — сверкнула глазами Василиса. — Анатолий Степанович мухи не обидит.

— Да этот чмырь пытался мне всечь, — дерзко ответил всё тот же парень.

— Я тебе сейчас сам всеку! — оскалился Виктор.

— Ну пошли, выйдем!

— Никто никуда не пойдёт! — осадила их помощница участкового.

— А ты по камерам посмотри, начальница! — он задыхался от возмущения. — Мы пальцем никого не тронули. Всего лишь констатировали факт, что их колхозная группа годится только на то, чтобы доярок впечатлять да деревенских лохов развлекать. Это — объективная критика, слышала о таком? И я имею на неё полное право! Я, между прочим, целевая аудитория — слушатель. Я даже больше скажу: я у вас тут кофе в автомате купил за шестьдесят рублей! Считай, спонсировал мероприятие. Так что я теперь имею полное право высказать своё аргументированное мнение и требую уважения к моему мнению. А эти, просто не умеют принимать критику. Поднимай записи! Я требую!

— Требуешь, значит? Права качаешь? — в помещение вошёл ещё один участник разговора.

Это был полицейский из райцентра в потёртой «кожанке», лысый, с тяжёлым взглядом из-под густых, кустистых бровей, как у Брежнева, которые сейчас сошлись на переносице. Настоящий волкодав старой закалки.

— Камеры ему нужны… А знаешь, где ещё есть камеры, умник? У меня в отделе, камера предварительного заключения. Там у тебя будет персональный онлайн-эфир, круглосуточно. Живо конечности за спину!

Следом за лысым в ДК тенью скользнули трое бойцов ППС. По их каменным лицам было предельно ясно: дискуссий не будет, лимит на пустые разговоры исчерпан.

Бровястый резким, отработанным движением хапнул самого «языкастого» из четвёрки за шкирку и дёрнул на себя. Тот клацнул зубами и едва удержался на ногах, испугано захлопав глазами.

— В пол смотреть! Фамилия! Быстро!

— С-стремский… — пролепетал задержанный.

— Руки, я сказал!

Полицейский с профессиональной сноровкой защёлкнул на запястьях Стремского стальные «браслеты» и брезгливо толкнул его в сторону конвоя.

— Уводи. Оформишь в машине.

Один из ППСников тут же скрутил задержанного и вывел за пределы ДК.

Опер развернулся к оставшимся троим. Те попытались было что-то «блеять» пьяными голосами, заикаясь о конституции, но слушать их никто не собирался. Короткая команда, жёсткий «приём», и вот уже вся троица стоит, уткнувшись носами в стену. Быстрый, профессиональный шмон: телефоны, ножи, ключи и паспорта полетели на стол. Щелчки наручников, и конвой увёл компанию на выход.

В помещении, наконец, воцарилась тишина. Лысый выдохнул, сбрасывая напряжение, и повернулся в нашу сторону, меняя «боевой» режим на рабочий.

— Привет, Василиса, — он протянул ей широкую ладонь для рукопожатия.

— Привет, Клим, — в её голосе прозвучало искреннее уважение. — Оперативно вы. Спасибо.

— Моя работа, — пожал плечами опер.

— Слушай, — Василиса чуть понизила голос. — Не знаешь, что там с Беккер? Повышают её всё-таки?

Клим снова пожал плечами.

— Представление уже у «верхов», на подписи. Шансы хорошие, если вот такие гопари в последний момент не учудят чего. Ладно, это лирика, — он поправил кобуру под курткой. — Ну, рассказывай, что тут у тебя стряслось?

— Пьяная драка, — пояснила Василиса, кивнув на разгром в зале. — Сама только на адрес прилетела. Вот этот дядька в углу — потерпевший, художественный руководитель группы. А это Виктор, местный администратор. Судя по всему, махались все вместе.

Клим медленно развернулся к Виктору всем корпусом.

— Ну что, администратор, пойдём, изложишь свою версию событий. А чего сам под мухой? Решил перед концертом связки разогреть? — в его тоне не было ни капли осуждения, но глаза смотрели внимательно, цепко.

— Нет… товарищ офицер, Вы не подумайте. Просто у солистки днюха сегодня, мы по чуть-чуть, чисто символически, коньячку…

Пока они отошли для «душевной беседы», Василиса занялась паспортами. Один из ППСников, здоровяк с бычьей шеей, стал довольно нахально оттеснять меня, пытаясь технично «отшить» постороннего от места следственных действий. Василиса, оторвалась от документов, едва заметно кивнула ему, мол, это «Свой». Боец мгновенно остыл и отошёл.

Я возмущаться не стал — у парней работа нервная, а у меня на лбу не написано, что я «союзник».

Закончив с Виктором, Клим переключился на дядю Толю. На художественного руководителя опер смотрел с нескрываемым презрением — перегарище от того шёл такой, что впору было объявлять химическую угрозу. Тем не менее, Клим быстро собрал нужные факты, составил протокол и, ткнув пальцем в место для подписи, отпустил старого пьющего музыканта.

«Пьющего… Хм», — пронеслось у меня в голове. Что-то в этой картине не срасталось.

— Василиса, — позвал я.

— А? — бросила она, не поднимая головы.

Она уже вовсю вбивала данные паспортов фигурантов в планшет, пробивая их по базам, проверяя их на старые грешки.

— Это из Набережных Челнов ребята?

— Хулиганы? Нет, они из Твери и Тверской области все. А что?

— Дэээээ. Потом расскажу.

Я подошёл к дяде Толе и усадил его.

— Прости, Вадим, что-то на меня нашло. Затмение.

— Дядь Толя, ты же уже сколько… месяц, наверное, «сухой»?

— А я разве в завязке был? Я никаких зароков не давал! — негромко возмутился он. — Не надо меня тут обвинять.

— Да я и не обвиняю. — я вздохнул, — просто… Странно это. Повод был?

Я понимал, дядя Толя не слышал версии, которую Виктор только что озвучил Климу.

— Повод? Даже не знаю, Вадим, просто нашло что-то. Порыв души. Вот мы и пропустили по паре рюмочек.

О, как. «По паре рюмочек» значит. Выходит, Виктор про день рождения солистки нагло соврал. Ладно, я предпочту держать язык за зубами, хотя бы ради того, чтобы не подставить группу.

Я бросил взгляд в сторону сейфа. Там стояло целых три пустых бутылки из-под коньяка, очень знакомые мне бутылки. Явно немного больше, чем «пара рюмок». Это ведь я постепенно перетаскал ему этот «призовой фонд» за то, что он взялся учить Виктора играть на гитаре. В действительности же это была просто жидкая форма мотивации для его участия в работе ДК. Тогда мне казалось это гениальным планом.

И поначалу всё так и было. Но потом в нём проснулся азарт, он раскрыл в себе новые таланты: стал играть, учить, переводить тексты, договаривался со студией о записи альбома. В своей увлечённости он не притрагивался к выпивке, действительно не делая громких обещаний — просто не пил.

И меня это так искренне радовало. Я ведь уже напридумывал себе, что он бросил насовсем…

Клим оказался человеком деятельным. Он быстро опросил несколько свидетелей, выбирая тех, кто постарше, методично собирая «материал», чтобы закрыть буйную четвёрку по статье за хулиганство.

— Местная деревенщина, вырожденцы убогие, алкашня одна, — презрительно скривил губы незнакомый мне мужичок с отёкшим лицом и мутными, злыми глазами. — Сталина на этих упырей нет! А Вы тут с ними нянчитесь, мягкотелость проявляете. Сочувствуете.

— Давайте по порядку, — ровным тоном оборвал его опер. — Фамилия, имя, отчество, место работы.

— Ключников Наум Константинович. На заводе я работаю, наладчик-киповец. И вы наших-то ребят, заводских, не прессуйте! Бригада у нас — золото, мужики пашут как про́клятые, план дают. А эти… — он брезгливо сплюнул, — местные калдыри на них сами кидаются. Завидуют, шакалы, что люди при деле и с копейкой.

— Где проживаете? — Клим писал быстро и размашисто, выхватывая из потока негатива только нужные для протокола факты.

— В общежитии, с нормальными, рабочими людьми. Я сюда недавно приехал и, знаете ли, просто в ужасе от здешней фауны! Тут же не люди, а скот. Наверняка сплошной разгул самогоноварения, жрут свою сивуху палённую с утра до ночи, мозги окончательно сгнили, вот и бросаются на честных работяг. Синяки, паразиты на теле общества… Твари мерзкие, в лагеря бы их всех загнать, пусть лучше рабочие робы шьют, пользу обществу приносят!

Слушать этого токсичного дядьку мне было физически тошно. Я отошёл, решил проверить, как там группа. Настроение у ребят было ожидаемо подавленным. Ещё бы, вместо тихого, выверенного выступления — крики, мордобой и потоки грязи.

Нужно было срочно разрядить обстановку и вытащить их из этого уныния.

— Ребят, — позвал я, стараясь придать голосу загадочности. — А у вас тут нет никаких местных легенд про озеро? А то наш библиотекарь по секрету сказал, что в нём водится… — я театрально понизил голос до шёпота. — Водяной.

— Водяной или нет — не знаю, но дядька мой там утонул, — невесело отозвалась Марина. — Любил он рыбку удить спозаранку, всегда сильно до рассвета уходил. Вот так ушёл однажды и с концами. И знаешь, что самое странное? Он ведь сроду не купался, нельзя же, в воде пестициды. Участковый тогда отмахнулся: мол, с мостков случайно оступился. Вот только выловили его почему-то в одних трусах… Мутная история. Жалко дядьку, хороший был, весёлый, детвору любил.

Тем временем бойцы ППС выпроводили из зала последних зевак. В пустом ДК осталась только наша группа, Клим да Василиса. Марина перевела вопросительный взгляд с помощницы участковой на меня:

— Вадим, слушай… а ты не мог бы отвезти дядю Толю до дома? Ну, чтобы мы уж точно за него спокойны были.

— Без проблем, сейчас сделаю.

Я и впрямь «отконвоировал» нашего помятого худрука до самого порога. А пока мотался туда-сюда, все уже успели разъехаться. ДК стоял запертый, тёмный и мрачный. Полиция из райцентра уехала, на улице осталась одна Василиса. После всего этого вечернего дурдома она была явно не в духе и просто попросила подбросить её до съёмного дома.

Мы сели в машину.

— Слушай, давай мы тебе дом купим рядом с моим? — выруливая на её улицу, завёл я свою старую песню. — Пока цены не взлетели, а?

— Нет, Вадим, — устало, ответила она, глядя в окно на тёмные силуэты домов. — Мне от отдела дали служебную комнату, там и буду жить. Мне большего-то и не надо. Да и, к тому же, как я сейчас свою нынешнюю квартирную хозяйку брошу? Привыкли мы уже друг к другу.