Минута закончилась. Я сделал глоток уже немного остывшего чая и начал:

— С Вашего позволения, Афанасий Никитович, случилось следующее. Есть подозрение, что некий двоедушник находится в рабстве.

Василиск сел в кресло напротив нас, скрестив длинные ноги.

— Подозрение? — переспросил он.

Я сделал паузу.

— Вы знаете птицу-Алконост? Она тут живёт, в Питере.

— Алконосты, как и Сирины, вообще существа уникальные. Как, впрочем, и я. Да, я пару раз бывал на её концертах. Весьма впечатлён талантом, но вынужден признать, что не знаком с ней лично.

— Так вот, дело касается её, — продолжил я. — Нам сообщили, что она оказалась в рабстве. Информацию передал третий двоедушник, провидец. Правда, он и сам не берётся ничего утверждать наверняка. Мы её проверили: прямых улик нет, а сама она всё отрицает и наотрез отказывается сознаваться в своих проблемах.

Василиск приподнял бровь:

— Однако, раз вы всё-таки завели об этом разговор со мной, значит, не до конца уверены, что она в безопасности? Сомнения всё же остались, верно?

— Да, Афанасий Никитович, — откликнулась Василиса. — И вот какие у нас мысли… Есть принципиально два метода удержания существа в зависимом положении — это заклятие и артефакт. Я проверила, она не зачарована, то есть заклятия нет. Но артефакт… — она сделала паузу. — Он может скрывать свои свойства, и я не смогу его заметить. Поэтому утверждать, есть на ней артефакт или нет, не берусь. Вот мы и решили обратиться к Вам как к эксперту и просим Вашей подсказки, совета.

Василиск поморщился. Его лицо стало мрачным, почти что злым:

— Ну, начнём с того, что артефакты такого рода, конечно же, существуют. Люди и нелюди — какой только мерзости не изобретут, — он говорил об этом с нескрываемым отвращением. — И это даже не какой-то один артефакт, а целый класс. Называется «ошейник раба». Естественно, все они вне закона и аморальны. Я лично презираю и тех, кто их делает, и тех, кто применяет. Их существование оскорбляет принцип свободы воли.

Мы с Василисой молчали, внимательно слушая каждое его слово. Само собой, каждому из нас доводилось слышать какие-то байки про такие предметы, что обращали разных существ в послушных безвольных марионеток. Однако одно дело истории, рассказанные на кухне вечером после ужина, и совсем другое — встретить эту дрянь в реальной жизни.

— А не подскажете, как выглядит ошейник раба? — спросил я. — Визуально.

— По-разному, Вадим, по-разному. Это не обязательно буквально ошейник или там, намордник, — ответил Василиск. — Хотя такие «модели» тоже встречаются. В сущности, артефакт может выглядеть как угодно. Вариантов множество. Элемент одежды, обувь, украшение…

— Серёжки? — быстро спросила Василиса. — У неё были серёжки, я видела. Неброские, но красивые, с синими камушками.

Василиск отрицательно покачал головой:

— Нет, во-первых, ошейник должен охватывать шею или другие части тела. Скорее это было бы колье, цепочка с любой безделушкой, пояс с серебряной нитью, часы с неброским металлическим браслетом. Ошейник раба — это почти всегда металл, причём как благородный, так и простой, например — железо. Это, во-вторых. Третья важная особенность, его всегда носят, не снимая.

— Кольцо? — спросил я, потому что люди часто носят кольца и на это никто не обращает внимания.

— Теоретически это может быть даже кольцо, но… — он задумался. — Артефактор должен быть очень сильным. В общем, это крайне маловероятно. Скорее всё же колье, цепочка на ноге или ремень.

— А как его распознать, этот артефакт? — спросил я. — Если он способен быть самым разным на вид.

Василиск задумчиво молчал, не отрывая от меня глаз, при этом.

— По её реакции, — ответил Василиск. — Вам достаточно потянуться к подозрительной вещи или просто попросить её снять, чтобы рассмотреть. Если это обычное украшение, человек пожмёт плечами. Но если это артефакт — раб вцепится в него намертво, он бессознательно бережёт свой «ошейник». Попробуйте снять его силой, и начнётся истерика: крики, оскорбления, вплоть до прямой агрессии. Фактически раб нападёт на вас, защищая свою цепь.

Я озадаченно моргнул:

— Серьёзно? Он будет сопротивляться? Я же пытаюсь избавить его от оков!

— А как, по-вашему, ошейник удерживает жертву? — Василиск горько усмехнулся. — Артефакт ломает волю через привязанность. Это зависимость почище героина. Если вам чудом удастся его сорвать, раб тут же отнимет артефакт, наденет обратно — и в ту же секунду снова станет спокойным. Будто ничего и не было. Изменения моментальные.

Я представил Преображенскую — её улыбку, её уверенность, её слова о любви. И представил, как она вдруг превратится в разъярённую фурию. У каждой женщины есть такое состояние, и лучше его никогда не видеть.

— Допустим, — сказал я, чувствуя, как пересохло в горле. — А как тогда избавить его от зависимости? Как именно разрушить эту связь? Я ведь думал, как: снял побрякушку, наваждение спало, и объект снова в своём уме.

Василиск тяжело вздохнул:

— Если бы всё решалось простым снятием, вы недооцениваете суть этой магии, уважаемые Вадим и Василиса… Просто «снять» не поможет. Артефакт носят годами, порой десятилетиями. Он въедается в разум, как паразит, который не убивает носителя, но полностью перестраивает его суть, — он встал и прошёлся по мастерской, подбирая слова. — Жертва жаждет обладать этой вещью сильнее, чем киношный Голлум — Кольцом Всевластья. И именно через эту безумную привязанность хозяин им управляет. Пока связь жива, раб выполнит что угодно, даже самое мерзкое. Мне тяжело об этом говорить, но мать убьёт собственных детей, по одному только слову хозяина. Вот почему я так ненавижу этих кукловодов… как и саму концепцию рабства.

— А как же тогда быть?

— Есть два метода. Первый: вы приносите артефакт мне, я его развенчиваю. Но учтите, всё это время Алконост будет отчаянно требовать артефакт назад — вплоть до того, что попытается вас покалечить или даже убить. Так что её придётся зафиксировать, например, связать, чтобы она не навредила ни вам, ни себе.

— Надолго? — уточнил я.

— На пару дней. Примерно столько займёт работа с артефактом.

— Да, трудная задачка, — пробормотал я. — Учитывая, что наш потенциальный раб — весьма публичный человек.

— Ну, есть способ куда более вульгарный, но действенный, — усмехнулся Василиск. — Метод номер два. Артефакт не отличается особой прочностью. Если это колье — перекусите его, и всё. Физически уничтожите целостность. Магия артефакта погибнет.

— Значит, если артефакт разрушить, рабу станет хорошо? — спросил я. — Он придёт в себя?

— Как бы не так, — Василиск покачал головой. — Истерика всё равно случится. Разница лишь в том, что уничтоженный «ошейник» он при всём желании не сможет надеть обратно. Но для него эта потеря станет глубочайшим горем.

Он поджал губы и внимательно посмотрел на нас.

— Степень поражения психики напрямую зависит от того, как долго раб носит эту дрянь. И поскольку вы пока даже не уверены, артефакт ли это, готовиться лучше к худшему. Если «ошейник» на ней давно, тяжелейшая ломка гарантирована. Вам понадобится очень серьёзный психолог.

Василиск немного помолчал, принимая решение.

— У меня есть такой знакомый, Парамон Ильич. Он лечит двоедушников, так как и сам из наших. У него частная клиника в Ленобласти, обычно он работает с тяжёлой наркотической зависимостью, реже — с алкоголизмом в терминальной стадии. Специалист дорогой… Но пусть это вас не тревожит, все расходы я возьму на себя. Я дам визитку и предупрежу его, что вы можете позвонить. Парамон Ильич приведёт Алконоста в чувство, хотя на это и потребуется время. Опять-таки, если ситуация, которую вы предполагаете, подтвердится.

Тем временем Василиса достала телефон, открыла социальные сети и, быстро пролистав чужой профиль, сказала:

— Вот, взгляните. На фотографиях разных лет у неё на предплечье один и тот же браслет в виде змейки, — она увеличила снимок на экране и показала Василиску. — Я проверила снимки за последние лет десять-пятнадцать, — добавила Василиса. — Везде, где у Алконоста открыты руки, она в нём. Может, это и есть артефакт?

Василиск внимательно изучил изображение на экране и задумчиво кивнул.

— Формальные требования выполнены: металл, полный охват, постоянное ношение, — произнёс он. — Очень вероятно. Но в любом случае, — строго добавил он, — достоверная проверка только одна. Снять вещь и проследить за реакцией носителя.

Он замолчал, откинулся на спинку стула, перевёл взгляд с Василисы на меня и прищурился:

— Однако, друзья мои, позвольте узнать… А как вся эта история относится к Калинову мосту?

Василиса пожала плечами:

— На первый взгляд — никак, Афанасий Никитович. Но на Алконоста нас вывел «Пушкин». У двоедушников его класса имеются способности предсказания, Овинник ничего не говорит просто так. Через свой дар предвидения он увидел, что она в беде, и сказал, что в будущем она нам как-то поможет. У меня такого дара нет, но я склонна ему верить.

Она на секунду задумалась.

— И вы верите слепому пророчеству? — скептически заметил Василиск

— Я верю логике — возразила Василиса. — Если вспомнить легенды, алконост — существо из Прави. Птица светлого мира. Если кто и разбирается в сопряжении миров и границах вроде Калинова моста, то это она. Но, честно говоря, сейчас мы об этом почти не думаем. В первую очередь мы просто хотим вытащить двоедушника из рабства. Если она действительно в беде, оставить её там мы не можем. А мост… мост будет потом.

— Благородная цель, — кивнул Василиск. — А потенциальный работорговец? Вы узнали кто это? Он тоже двоедушник?

— Насколько нам известно — нет, — ответила Василиса. — А что?

— Ну как что? Хозяину эта затея явно не понравится, — предупредил Василиск. — Он будет активно сопротивляться любой попытке освободить его раба. И не исключено, что у него найдутся боевые артефакты. Я, пожалуй, выдам вам универсальную защиту — «Доспехи скарабея». Это небольшие амулеты. Спасают не от всего, но это точно лучше, чем ничего.

Он подошёл к одному из столов, порылся в ящике и достал две подвески. На каждой тускло поблёскивал металлический жук-скарабей в натуральную величину. Фигурки выглядели совсем как живые — с тщательно проработанными панцирями, лапками и усиками. Смотрелось неброско, но стильно, со стороны просто недорогое необычное украшение. Я коснулся одного из жуков и сразу почувствовал исходящую от него силу.

— А Вас можно ещё спросить… — начал я, стараясь звучать как можно непринуждённее. — Тут такая история: у моего приятеля есть артефакт… вроде бы кнут-самобой.

Василиск задумчиво нахмурился:

— Допустим. И в чём вопрос? Это малый артефакт, способный причинять вред, обездвиживать, выводить из равновесия — отчего, к примеру, оборотни могут непроизвольно поменять облик. Побочных действий у него тоже куча, всё зависит от конкретного экземпляра. Вещь не уникальная.

— Этот конкретный кнут вырубает двоедушников на пять минут, — уточнил я.

— Это нормально для него, — ответил Василиск. — Это его базовая природа, хотя она и должна контролироваться владельцем.

— В том-то и дело, что у него… у приятеля… это не контролируется, — попытался выкрутиться я.

Василиск чуть склонил голову набок:

— А ваш этот приятель, он «привязал» артефакт к себе?

— А это как? — брякнул я, прежде чем успел прикусить язык.

— Судя по вопросу, не привязал, — вздохнул Василиск. — Надо провести ритуал, связать заклятием и капелькой крови, только тогда у артефакта появляется истинный владелец, — он прищурился, вглядываясь в меня. — Странно. Мне показалось по Вашей ауре, Вадим, что к Вам уже привязан артефакт.

— Э-э… — я замялся, поняв, что спалился окончательно. — Привязан, да. Но… иной. А кнут… Словом, я понял, спасибо за подсказку. Тот самый приятель-дурак — это я, и пользуюсь кнутом без авторизации.

Василиск понимающе усмехнулся:

— Ну, попробуйте сделать его своим, и ситуация изменится. Тогда Вы сами будете выбирать, кого он затормаживает и как сильно. Но учтите: обязательна нужна привязка и некоторая тренировка.

— Вы нам очень помогли, — пришла мне на выручку Василиса, прерывая неловкий диалог.

Василиск кивнул, достал из кармана визитку и протянул ей:

— Вот контакты Парамона Ильича.

* * *

На следующий день, немного погуляв по центру города, мы вышли к резиденции Инквизиции на Невской. Василиса с самого утра не выпускала телефон из рук, с головой уйдя в собственное расследование в «информационном пространстве». Она активно шерстила сеть, кому-то названивала, наводя справки о Льве Весеннем, затем связалась с Варфоломеем, чтобы подтвердить наш визит к полудню. Оставшееся время она безотрывно изучала документы, присланные ей на электронную почту.

Даже когда мы гуляли, не отвлекалась и убрала смартфон, только когда мы дошли до резиденции инквизитора.

Само здание больше напоминало старинный дворец или музей. Правда, с торца у него располагались сувенирные лавки и уютные кафе, среди которых затесалась глухая дверь без опознавательных знаков. На ней не было даже звонка — только скрытая от случайных взглядов панель для магнитного ключа. Впрочем, он нам не понадобился: стоило набрать Варфоломея по телефону, как замок приветливо щёлкнул.

Я ожидал увидеть сухого, подтянутого мужчину в чёрном костюме — этакого Дениса-2, только с питерским акцентом. Но перед нами стоял немолодой человек в светло-серой водолазке, с небольшим, но хорошо заметным животом, с седым каре, которое делало его похожим на слегка пьющего художника, а не на сотрудника тайной службы. Лёгкая небритость, спокойные глаза, и такая расслабленность в позе, будто он только что встал с дивана, где читал какую-нибудь умную книгу, а не нёс службу в самом центре Северной столице, в засекреченной организации.

— Варфоломей, — представился он, делая широкий приглашающий жест рукой. — Проходите.

— Вадим и Василиса! — ответили мы.

В прошлой жизни я не раз сталкивался с конторами Инквизиции во время и после Войны, и это всегда были мрачные, наводящие тоску места.

Сейчас же перед нами оказался светлый и тёплый офис с современным лаконичным интерьером: спокойные тона, сияющий паркет, новенькая мебель.

На стене — выключенный телевизор с громадной диагональю, а рядом с ним карта Санкт-Петербурга, исчерченная красными и синими линиями, точками и пометками.

Варфоломей усадил нас за длинный пустой стол из матового полупрозрачного стекла. Такому столу больше пристало бы быть обеденным, чем офисным. Впрочем, в кабинете имелась и кухня, так что, может быть, я не так уж далёк от истины.

Варфоломей зевнул. Во весь рот, не прикрываясь, как человек, который давно перестал стесняться своих привычек. Он вообще выглядел заспанным, несмотря на то что на часах было десять минут первого.

— У нас тут, знаете ли, белые ночи, — рассеянно пробормотал он, борясь с очередным зевком и протирая слипающиеся глаза. — Спасу от них нет, сплошная бессонница.

Я покосился на окно, за которым висела типичная для конца февраля серая питерская хмарь. Напоминать инквизитору, что до сезона белых ночей ещё минимум месяца четыре, я не стал. В конце концов, мы пришли сюда по делу, а не ловить его на нелепых отмазках.

— Мы по поводу шуликунов, — напомнила Василиса, но потом почти сразу же добавила. — Но и не только. У нас есть вопрос посерьёзнее.

Варфоломей окинул нас осоловелым взглядом:

— Вадим и Василиса, вы из Краснодарского края, верно?

Мы кивнули.

— Насколько я понимаю, вы в городе пару дней и уже столкнулись с бандой в метро и чем-то ещё, как вы изволили выразиться, посерьёзнее? У вас что, особенный навык находить неприятности? Простите, что начинаю разговор с этого вопроса, но… Вы когда планируете покинуть наш гостеприимный город?

Его взгляд оставался спокойным, почти сонным, а тон, с которым он об этом спросил, — на удивление вежливым.

— Когда решим второй вопрос, конечно же… — я толсто намекнул на то, что мы от него так просто не отстанем.

— Ладно, — кивнул он. — Давайте для начала покончим с формальностями. Вы напишете заявление по поводу банды, а у меня тут где-то были чистые листы…

— Не стоит, — перебила его Василиса. — Вот готовое заявление в двух экземплярах, — она положила два листа на стол.

Варфоломей бегло пробежался взглядом по бумагам и отложил их в сторону:

— Подготовились, значит? Хорошо, с этим покончено. Рассказывайте, что там у вас ещё стряслось?

— У нас есть подозрение, — сказал я, стараясь звучать ровно и буднично, без излишней торжественности, — что один двоедушник в Санкт-Петербурге находится в рабстве.

Варфоломей поджал губы и нахмурился, но перебивать не стал.

— Если конкретнее, мы имеем в виду Алконоста, — продолжил я. — Певицу Софью Андреевну Преображенскую. Полагаем, она находится под воздействием артефакта «Ошейник раба».

Варфоломей издал долгий, тяжёлый вздох. Так вздыхают люди, которым за пять минут до конца смены принесли запутанное и абсолютно бесперспективное дело.

— А какие факты вообще указывают на то, что Софья Андреевна в рабстве? — он скептически прищурился. — Она сама об этом заявила? Почему лично не пришла? Её что, в подвале на цепи держат?

— Нет, она не сознаётся, — ответил я. — Но, если на ней ошейник раба, её сознание порабощено. Она и не сможет прийти.

— Ну, допустим… — Варфоломей потёр свой лоб, всем своим видом показывая, как он не хочет в это ввязываться. — Обратите внимание: это лишь ваши догадки, я с выводами не спешу. Допустим, артефакт есть. Значит, есть и хозяин. И тут вырисовывается проблема: мало снять ошейник и сдать в хранилище, надо ещё доказать вину владельца. А это, уж поверьте моему опыту, та ещё головная боль. Вы хоть подозреваете кого-то конкретного?

— Да, — твёрдо сказала Василиса. — Некто Лев Весенний. Предположительно.

— Человек? — с надеждой зацепился за деталь Варфоломей.

— Насколько нам известно, да.

Инквизитор развёл руками, словно дело уже было закрыто:

— Ну вот вам и ответ. Если ваш Лев не круглый идиот, он просто скажет: «Я не я, и лошадь не моя». Он обычный человек, не фанатик и не двоедушник. Я вам гарантирую: он сделает круглые глаза, заявит, что знать не знает ни про какие артефакты, и мы ничего ему не предъявим. Бесперспективно.

Он помолчал, давая нам осознать.

— Дурацкая ситуация, правда? — добавил он. — Мы также связаны правилом Маскарада. И если он сам не сознается, то что мы сделаем? В большинстве случаев, когда посторонние находят и по незнанию применяют артефакты, мы просто стираем им память и отпускаем.

— По незнанию? — переспросил я. — А если он всё прекрасно понимал?

Варфоломей посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом.

— Я вам про это битый час толкую: доказать это практически невозможно. Ошейник раба надевается один раз, и всё. Ни свидетелей, ни видеозаписей в таких делах не бывает. На нём, как правило, тоже не остаётся следов. Вот и попробуйте доказать, что это именно он его надел, а не всегда так было.

Василиса, которая всё это время сидела молча, вытащила телефон, что-то нашла, протянула Варфоломею.

— Посмотрите, — сказала она.

Варфоломей взял телефон, пролистал фотографии. Я знал, что там — Преображенская и Лев на катере, на вечеринке, у Лахта-Центра. Счастливые лица, дорогая машина (его), красивая жизнь.

— Смотрите. На руке у неё браслет, мы предполагаем, что это и есть тот самый «ошейник». А рядом её Лев, — пояснила она.

— Выглядят вполне счастливыми и совсем не криминально, — возвращая телефон Василисе, прокомментировал Варфоломей.

— Она выступает под его началом уже двадцать лет. С тех самых пор, как ему исполнилось двадцать пять.

— Ну и что? — лениво протянул инквизитор. — Мало ли у кого и когда вспыхнули чувства или сложился удачный творческий тандем. Закон не запрещает.

— А то, что до этого её агентом был его отец, Владлен Весенний! — не унималась Василиса. — Ещё двадцать семь лет. А до отца — его дед, Рэм Весенний. И на всех старых афишах на ней надет всё тот же артефакт в форме змейки.

Она сделала многозначительную паузу, давая инквизитору время переварить информацию.

— Фактически, Алконост работает на семью Весенних уже три поколения. Но при этом она нищая, живёт в обшарпанной комнате в коммуналке, а Весенние купаются в роскоши. Это я к тому, — с нажимом добавила Василиса, — что Лев не мог не знать о её рабстве. Это семейный бизнес.

— Я вам не Арбитр, чтобы судить чужую мораль, — Варфоломей упрямо скрестил руки на груди. — Я просто констатирую факт: с точки зрения нашего ведомства наказать преступника в таком деле будет практически невозможно.