Мы вышли из ресторана в ночной Питер, но не спешили уходить.

Разговор с алконостом требовал осмысления: пока Преображенская говорила, мы в основном помалкивали и переглядывались.

Вообще, так, бывало, почти всегда. Наша сложившаяся тактика.

Допрос и переглядки. Добывая информацию от чужих людей, мы предпочитали молчать, оставляя мнения и оценки при себе. В такие моменты взгляды заменяли нам слова и составляли большую часть общения.

И каждый раз в них умещался целый диалог: «Ты это слышал?», «Что думаешь?», «Пока не знаю», «Она врёт?», «Это надо обсудить».

И в том, что мы услышали, обсудить предстояло многое.

Мы встали чуть поодаль от выезда с парковки ресторана, в таком месте, куда почти не доставал свет фонарей. Там мы могли оставаться в тени, не думая о том, как выглядим со стороны.

Василиса смотрела в телефон, её лицо освещалось холодным голубоватым светом экрана. Она выглядела предельно сосредоточенной — как и всегда, когда копалась в информационных потоках. Может быть, она вообще пошла в полицию только для того, чтобы иметь доступ к служебным базам данных? Впрочем, сейчас она погрузилась в мир социальных сетей — тоже своего рода отличный источник информации для детективов.

— Вот, посмотри, — сказала она, поворачивая экран ко мне.

На экране была фотография — яркая, солнечная, летняя. На фото была певица Преображенская, в лёгком белом платье, улыбающаяся, и рядом мужчина в белом костюме. Он похлопывал её по плечу — жестом скорее покровительственным, чем символизирующим теплоту и близость. На заднем плане — какой-то сад, беседка, зелень.

— Это Летний сад, а на фото её Лев, — пояснила Василиса. — Это фото из альбома в её профиле. И там подобных фото достаточно много, сделанных в разное время и в разных местах.

Она пролистала дальше. Ещё одна фотография — они вдвоём на катере, на заднем плане река или залив, ветер треплет волосы Преображенской. Лев смотрит вдаль, она прижимается к нему. Следующая — какая-то вечеринка, огни, люди, бокалы шампанского, и снова они вдвоём. Обстановка скорее официальная, чем дружеская. Может быть какой-то творческий приём, место встречи творческой элиты. И ещё одна — на фоне «Лахта-Центра», высоченной иглы, торчащей в небо.

Я рассматривал мужчину. Лет сорок, может, чуть меньше. Подтянутый, ухоженный, с той специфической уверенностью в себе, которая приходит либо с большими деньгами, либо с большой властью. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, квадратная челюсть, едва проявляющаяся на лице улыбка. Такая, неохотная.

— Ну, а если рассмотреть вариант, что она врёт? — сказал я, переставая рассматривать фото.

Василиса посмотрела на меня с удивлением:

— Я не применяла магию, но она не врёт. Ты же сам видел. К чему это предположение? «Пушкин» попросил нас проверить её — мы проверили.

Я закряхтел. У меня в характере же как… Если я влез в пруд, меня уже мало волнует причина, почему я там оказался. И между Преображенской и этим Львом… Я уже и забыл про «Пушкина».

— Погоди. «Пушкин» сказал, что у него предвиденье, он нам напророчил, что мы её спасём, — возразил я. — Он не сказал «сходите, проверьте, как она там». Мы же не полиция, а его слова — неофициальное заявление.

Василиса пожала плечами:

— Ну, значит, овинник ошибся в своём пророчестве.

— Ошибся?

— Никто не может точно предсказывать события, — терпеливо пояснила она. — Даже в прошлом великие предсказатели угадывали вероятность и сто процентов гарантии не давали. Бывает случится, бывает нет. Как Гидрометцентр. Ну, вот он и ошибся на её счёт. Вадим, неужели ты считаешь, что он не мог ошибаться?

Я вспомнил достаточно легкомысленного и слегка витающего в облаках овинника, который читает стихи и разговаривает с котами. Сам не склонен чуть что верить на слово, тем более что его специализация — хлеб, а не судьбы двоедушников.

— Да, мог, конечно, мог, — согласился я. — Чего уж там? Errare humanum est! — я сделал паузу. — Но пока мы здесь, мы можем порассуждать, обсудить её слова…

— Ну, давай порассуждаем, почему бы и нет? — Василиса не стала спорить. — У тебя есть какие-то конкретные мысли?

— Да. А что, если все слова алконоста про любовь, отношения, мужчину этого, можно объяснить простым словом — «стокгольмский синдром»?

Василиса нахмурилась:

— Это два слова и не такие уж простые.

— Ну, давай просто предположим, — продолжил я, игнорируя её замечание. — Допустим, этот Лев — преступник, который магическим способом превратил её в рабыню. А её психика адаптировалась к этой ситуации с помощью классического стокгольмского синдрома, когда заложник начинает сочувствовать своему похитителю, чтобы искусственно игнорировать собственное положение и риски, не испытывать страха. Если мы друзья или, в данном случае, любовники, то он мне не враг, не рабовладелец, не держит меня на цепи, как пса.

— Слушай, Вадим, я это всё изучала в институте. Ситуация распространённая и для классических семейных пар. Но ты видел её? Видел фото? — сказала Василиса. — Это что, по-твоему, постановка? Фальсификация? Обман? Он подыгрывает ей? Создаёт контент для социальных сетей?

— Ну, это может быть создание видимости, — парировал я. — Ему тоже удобно, что Преображенская считает его, типа, своим мужчиной, парой. Так ему не нужно всё время дёргать за поводок.

— Слово «поводок», как и «держать на цепи» звучали жёстко.

— Но ведь именно так это и работает, разве нет? Если ты держишь кого-то под контролем, гораздо проще, когда жертва сама верит, что она свободна. Иллюзия свободы и отсутствие рабства — это не одно и то же.

Василиса долго смотрела на меня, обдумывая мои слова.

— А что, если она просто влюблённая женщина? — мягко спросила она. — Влюблена в своё творчество, в город и в этого парня? Поэтому она поёт, живёт, наслаждается красотой вокруг и теплом чувств этого Льва. Не по принуждению — просто такова её жизнь. И то, что его не было в гримёрке — не показатель. Вернее, наоборот: это доказывает, что он её не контролирует.

Мне захотелось тут же возразить, что «цепь» может быть достаточно длинной, чтобы пёс гулял не вокруг будки, а по большой территории, но я не стал.

Она сделала паузу:

— Ты, кстати, не заметил похожего человека, как на фото, в зале?

Я попытался вспомнить. Зал «Золотого дельфина» был полон людей, самых разных — столики, свечи, бокалы, лица, размытые в полумраке. Я действительно всех осматривал, насколько это возможно. Искал глазами угрозу, искал двоедушников, любой намёк на подвох. Но мужчину в белом костюме?

— Мне кажется, такого не было, но я могу ошибаться, — признался я. — Я не всех запомнил, но… — я замолчал, обдумывая мысль. — Судя по табличкам, у них в ресторане есть ещё служебная и VIP-зоны. Если он, условно говоря, её агент, то мог находиться где-то там. Опять-таки, «Пушкин» сказал, что она в «Золотом дельфине» поёт постоянно. Значит, он знаком с директором ресторана — как его… Флейшманом. То есть, он мог весь концерт просидеть в служебной зоне, за кулисами.

— Чтобы быть рядом со своей дамой сердца, с Преображенской, — тут же подхватила Василиса.

— Может быть такое? Может! А может, он присматривал за своей рабыней, за Преображенской, — упрямо добавил я.

Не знаю, почему я так вцепился в эту теорию. Может, из упрямства, а может, потому что слишком часто видел, как люди врут самим себе. Василиса вздохнула:

— Вадим, трудно сказать, верна твоя теория или нет. Дополнительных доказательств нет, но звучит она, конечно, на удивление логично.

Я уже хотел было ответить, но она подняла руку:

— Не спеши победно улыбаться. В мою теорию — что она просто нормальная женщина с отношениями, всё происходящее тоже укладывается.

Тупик. Однако мы с Василисой, в силу опыта понимали, что только время покажет, какое объяснение верное.

— Ладно, чего стоять? — сказала Василиса, доставая телефон. — Я закажу такси через приложение?

— Давай, — согласился я.

В этот момент со стороны парковки показалась машина. Фары на секунду ослепили нас — свет был резким, нестерпимым, он бил прямо в глаза. Я прищурился, но не отвернулся. Машина медленно двигалась по питерским лужам и проехала совсем рядом, буквально в метре от нас. Когда лучи сместились, мы наконец смогли рассмотреть и автомобиль, и тех, кто сидел внутри.

Это был красный «Мерседес»-кабриолет. Штука дорогая и, на мой взгляд, в таком городе, как Санкт-Петербург, иррациональная. Откидной верх был опущен, но всё в салоне было на виду. За рулём — мужчина в чёрном костюме, с чёрным узким галстуком, который контрастировал с белой рубашкой. Подтянутый, ухоженный, квадратная челюсть.

Лев. Тот самый Лев, который должен быть мужчиной Преображенской.

Но рядом с ним сидела не Софья Андреевна. Свет выхватил из темноты салона совсем другое лицо — молодое, девица из тех, чью внешность кроят по одному лекалу. Боевой раскрас, перекачанные губы и неестественного размера грудь, которая явным образом не была дарована ей природой. На ней было броское, вульгарно блестящее платье в бело-красную полоску, которое туго стягивало фигуру, подчёркивая рукотворный бюст.

Мужчина курил, боковое окно со стороны водителя было открытым, и поэтому до нас донеслось то, что говорит девушка:

— Котик, а ты купишь мне те туфли, что я тебе показывала?

Голос был резкий и неприятным, с интонацией избалованного ребёнка.

Машина проехала и, вывернув на широкую улицу, растворилась в потоке других машин.

И всё же детали врезались в память намертво. Проводив машину глазами, я повернулся к Василисе. По её ошарашенному лицу было кристально ясно — мне не померещилось.

Читать мысли по лицам друг друга давно стало нашей фишкой. Вместо слов сейчас в воздухе повисла дикая смесь недоумения и откровенной едкой иронии.

— Итак, — сказал я медленно и торжественно, — уважаемый помощник участкового… у нас снова две версии!

— Жгите, господин почтмейстер, — Василиса улыбнулась и тряхнула головой.

— Либо наш ненаглядный мамин пирожок Лёвушка наставляет рога несчастной гражданке Преображенской. Что очень даже вероятно — люди есть люди. Как сказал бы Жириновский: «Подонки!», больше тебе скажу, этот обладатель квадратной челюсти и странной тачки прямо сейчас бессовестно бросил Софью Андреевну в ресторане. Типа: «Сама доберёшься, такси вызовешь — не облезешь».

Василиса приняла мою версию и ответила:

— Либо они вообще не пара, и она просто сама себе всё придумала. А у него тем временем есть другая пассия — довольно вульгарная, на мой взгляд. И тогда твоя теория про стокгольмский синдром начинает играть новыми красками. Давай-ка по такому случаю позвоним Афанасию Никитовичу? — предложила Василиса.

Это предложение меня слегка озадачило:

— Слушай, ну мне не показалось, что он эксперт в отношениях.

— Не в отношениях, — наслаждаясь ощущением собственной мудрости, пояснила Василиса. — Он обещал нам помочь? Обещал. Потом, он же местный житель. Может быть, знает её лично? Кроме того, давай не забывать, что Василиск эксперт кое в чём другом, кроме отношений.

— То, о чём я подумал? — ответил я. — Согласен, надо подёргать ящера. Тогда с тебя вызов такси, а я проявлю бестактность и на ночь глядя позвоню ему.

Я набрал номер Василиска и, пока шли гудки, тайком любовался Василисой: изящным изгибом её шеи и даже тем, как она держит телефон, нажимая на иконки в приложение такси.

Вызов шёл долго. Время было позднее, десятый час и, согласно даже краснодарским стандартам этикета, тревожить человека было уже не очень-то удобно.

И всё же я звонил.

Я решил для себя, что ещё минутку послушаю музыку на вызове, а это была приятная композиция The Ash Grove, и просто напишу ему в мессенджере.

Однако Василиск ответил.

— Да, Вадим, — раздался в трубке голос Василиска. Спокойный, умиротворённый, без тени недовольства. — Что-то случилось?

— Не знаю, насколько уместно обращаться к Вам на ночь глядя, — начал я осторожно.

Василиск усмехнулся — я услышал это по интонации:

— Я ещё далёк от того, чтобы ложиться спать, Вадим. И потом, я же обещал вам помочь. Правильно я понимаю, что помощь нужна?

— Нам внезапно понадобился совет, — уточнил я. — Причём такого рода, что обратиться за ним мы можем, пожалуй, только к Вам. Пока речь идёт лишь о консультации.

— Я жил в стране Советов семьдесят три года, — отозвался Василиск с лёгкой иронией, — если, считать начиная с девятнадцатого июля восемнадцатого года, разумеется. Поэтому я обожаю давать советы — это бесплатно и ни к чему не обязывает, — он сделал паузу. — Верно я понимаю, что нужен личный разговор, не по телефону?

В этот момент к нам подъехал белый «Форд»-такси. Машина была старомодной, угловатой, как приплюснутый холодильник на колёсах.

За рулём оказался немолодой мужчина. Настоящий сын степей — матёрый, с совсем не питерским загаром. Он встретил нас спокойным взглядом, в котором читалось лишь нетерпеливое ожидание.

— Пожалуй, что так, — сказал я Василиску. — Разговор не по телефону. Завтра? Или можно встретиться сегодня? Простите, если сама постановка вопроса слишком нахальна.

— Я сейчас в своей художественной студии, занимаюсь творчеством, — спокойно ответил Василиск. — Мне не составит труда вас принять. Мосты ещё не развели, так что, где бы вы ни были, приезжайте… Ах да, вам же нужен адрес. Вы ведь раньше у меня не бывали. Пишите или запоминайте: Воскресенская набережная, шесть-восемь. Как зайдёте в арку во двор — наберите мне, я подскажу, как найти вход.

Я кивнул, хотя он меня не видел:

— Понял. Едем.

Таксист с внешностью Хана Батыя, который разочаровался в управлении империей и теперь таксовал для души, опустил стекло и откашлялся, напоминая о своём присутствии.

— Да простят мне мою дерзость, — произнёс он с ярко выраженным туркменским акцентом, выговаривая слова чуть нараспев. — Так мы едем, господа хорошие, или я отменяю заказ?

Я улыбнулся.

— Нам надо на Воскресенскую набережную, шесть-восемь, — сказал я, открывая дверь.

Таксист улыбнулся мне в ответ, обнажая кривые, желтоватые зубы:

— Милости прошу! Мы с моим седаном по имени Марк, как пески Аралкум, просим вас ступить на борт и проследовать по маршруту.

Мы с Василисой забрались на заднее сиденье. Салон благоухал освежителем воздуха с ароматами восточных благовоний.

Его машина, аскетичная снаружи, изнутри была обильно украшена висюльками, блестяшками, какими-то талисманами, свисающими с зеркала заднего вида. Весь салон выглядел как передвижной музей народного творчества.

Различие между внутренним и внешним было разительным.

Таксист тронулся с места плавно, почти церемониально, и я подумал, что у него, вероятно, есть своя философия вождения. Марк покатил по ночному Петербургу, и я смотрел в окно, наблюдая, как мелькают фонари, витрины, тёмные силуэты зданий.

Вскоре, распрощавшись с таксистом и белоснежным Марком, оставив им пятьсот рублей на чай, мы вошли в арку нужного нам дома. Фонарь под аркой светил тускло, отбрасывая длинные тени.

Навстречу нам вышел бомж, которого мы сначала распознали по запаху, а только потом рассмотрели. Поношенное, но когда-то весьма приличное пальто. Синяя шапка-ушанка, борода лопатой. Глаза умные, даже скорее хитрые, но при этом не злые. Он поднял руку в приветственном жесте, словно мы были делегацией иностранных послов.

— Уважаемые дамы и господа, — произнёс он с достоинством, — не будете ли вы столь любезны презентовать мне посильную сумму, дабы я мог согреть свою кровь в холодную питерскую ночь и наполнить её теплом юга?

Я полез в карман и достал сто рублей. Протянул ему.

— А вы не подскажете, — спросил я, — у вас тут вроде есть студия, где художник работает?

Бомж взял деньги, аккуратно сложил и спрятал куда-то в глубины своего пальто. Затем задумчиво посмотрел на меня:

— Полагаю, что вы ищете художественную мастерскую. Однако мастер тамошний определённо не живописец, а скульптор, — он ткнул пальцем в сторону. — Она вот там.

Мы поблагодарили его и пошли в указанном направлении. Я оглянулся — бомж стоял на месте и смотрел нам вслед с выражением философа, наблюдающего за ходом Вселенной.

Дверь оказалась безликой, без номера и опознавательных знаков. Просто дверь, со стареньким вросшим в неё звонком.

Я позвонил, и уже через несколько секунд дверь открылась, нам открыл Василиск.

Афанасий Никитович был одет в простую чёрную рубашку с закатанными рукавами и просторные джинсы, запачканные гипсом.

— Проходите, — сказал он, отступая в сторону.

Мы вошли. Просторное помещение внутри, судя по всему, когда-то служило складом: высокие потолки с массивными балками, голая кирпичная кладка, бетонный пол. Повсюду возвышались скульптуры — завершённые и едва начатые, укутанные в ткань или, наоборот, гордо выставленные напоказ. Пахло гипсом, сырой глиной и мокрым камнем.

Василиск провёл нас в дальний угол, где стоял красивый старинный диван — явно антикварный, с резными ножками. Рядом — низкий столик, на котором стоял чайник и несколько чашек.

— Садитесь, — пригласил он.

Мы сели. Диван оказался неожиданно удобным, не то, что в нашей съёмной квартире.

Василиск налил нам чай — ароматный, с каким-то травяным запахом.

— В Питере бо́льшую часть года холодно, — поделился он житейской мудростью, — поэтому согреваться чаем или кофе здесь нужно постоянно.

Василиск подошёл к выключателю и включил прожектор. Яркий луч света упал на скульптуру, стоящую на помосте неподалёку от дивана.

Скульптура являла собой спящую девушку, выполненную из гипса. Она лежала на боку, одна рука под головой, другая небрежно брошена вдоль тела. Складки одежды спадали так естественно, словно камень на мгновение превратился в послушный шёлк. Лицо умиротворённое, почти блаженное.

— Я не великий скульптор, но стараюсь, постоянно учусь. Перед вами «Спящая Ариадна», — пояснил Василиск. — Переосмысление, само собой, но не авангардное, а скорее в античном духе. Предлагаю вам минуту-другую помолчать, полюбоваться, а уж потом расскажете, что у вас стряслось.

Мы послушно замолчали. Созерцание статуи в тишине было сродни медитации: мысли и чувства постепенно упорядочивались, успокаивались и приходили в гармонию.