Ресторан «Золотой дельфин». Само название уже красноречиво намекало на заоблачные цены и претензию на элитарность. Случайным прохожим с тощими кошельками здесь явно были не рады.

Располагался ресторан на втором этаже старинного здания в центре Санкт-Петербурга и имел отдельный вход с длинной лестницей, устланной ковром.

Василиса уверенно шла впереди лёгкой походкой человека, который чувствует себя своим, где угодно. Будь то посёлок Колдухин с его разбитым асфальтом или это пафосное царство хрусталя, бархата и заоблачных цен.

В отличие от неё я чувствовал себя колхозником в оперном театре. И что ещё хуже, вероятно, я и выглядел соответствующе. Джинсы, куртка, рубашка, замшевые ботинки. Должно быть, окружающим казалось — вот человек, который шёл на пруд, удить рыбу и травить байки, почёсываясь от комариных укусов, но заблудился и попал в ресторан высокой кухни.

Однако метрдотель с таким важным лицом, будто он прямиком из Букингемского дворца, ничего не сказал по поводу моей рабоче-крестьянской внешности. Даже косо не посмотрел. Более того, стоило им с Василисой перекинуться парой фраз, как — о чудо! — для нас тут же нашёлся свободный столик.

Нас провели к этому столику, он оказался в дальней части зала, у окна. На мой взгляд, место было идеальным для наблюдения за всеми столиками одновременно и чтобы оставаться по возможности «в тени».

Просторный прямоугольный зал вмещал с три десятка столиков и солидную барную стойку, но главное великолепие таилось наверху. Взгляд невольно приковывал высокий арочный потолок, сплошь покрытый искусной росписью: с живописных фресок в стиле итальянского Возрождения на публику взирали античные боги и пышнотелые музы. Я почувствовал себя на приёме у папы римского.

Мягкий, рассеянный свет струился словно из ниоткуда, погружая зал в интимный полумрак и наполняя атмосферой ненавязчивой солидности и покоя. В самом конце помещения, на небольшом возвышении, располагалась уютная сцена, задрапированная тяжёлыми бархатными портьерами.

— Что будете заказывать? — официантка материализовалась рядом, как привидение.

Я рассеянно полистал меню.

— Салат капрезе с моцареллой и помидорами, — у меня возникло иррациональное желание своим заказом показать неизвестно кому, что я вовсе не краснодарский увалень, а вполне себе культурный человек, который способен отличить моцареллу от вологодского пармезана. — А ещё сибас, жареный.

Официантка записывала. Судя по всему, ей было абсолютно всё равно: закажи я сейчас сковородку жареной картохи с салом, она бы лишь деликатно уточнила, на каком масле её готовить.

— А мне говяжий язык с молодой картошкой и свежим луком, — сказала Василиса, даже не глядя в меню.

Официантка растворилась во мраке так же бесшумно, как и появилась. Я откинулся на спинку стула и попытался расслабиться.

Не вышло. Вокруг сидели люди, которые были способны с одного взгляда различить картины Яна Эйка, Рембрандта и Клода Моне. А я? Что я? Я могу только отличить Пабло Пикассо от Пабло Эскобара, вот и весь мой культурный багаж. Не багаж даже, а так, ручная кладь.

— Перестань ёрзать и делать несчастное лицо, — тихо сказала Василиса, не поворачивая головы. — Ты привлекаешь внимание.

— Я просто пытаюсь понять, кто здесь двоедушник, кроме певицы, — пробормотал я. — И вообще, что ты успела нарыть на это заведение?

— Ресторан принадлежит Петру Флейшману, ресторатору и бизнесмену, — ответила она. — Никакого криминала, просто заведение, которое славится музыкой и кухней.

Свет в зале начал медленно гаснуть. Разговоры перешли в шёпот, а затем и вовсе смолкли. На сцену вышел мужчина — подвижный, озорной, с внушительным животом и заметной лысиной. На нём был костюм, явно сшитый на заказ: несмотря на бочкообразную фигуру, брюки и пиджак сидели на нём безупречно. Конферансье сиял широкой улыбкой.

— Дамы и господа! — его бархатный голос разлился по залу. — Сегодня вечером вы станете свидетелем чуда. Голос, заставляющий забыть обо всём на свете, звучание, перед которым меркнет суета будней. Прошу поприветствовать аплодисментами: Софья Андреевна Преображенская!

Зал действительно разразился аплодисментами. Я хлопал тоже. Эта фамилия мне ни о чём не говорила, но послушать птицу алконост наверняка будет интересно. Думаю, это стоит восьми тысяч за порцию салата с моцареллой.

На сцену вышла невысокая блондинка. Её короткие золотистые локоны были уложены безупречной волной — точь-в-точь как у див из старого кино тридцатых годов. Выразительный рот без всяких признаков гиалуроновой кислоты, он даже в покое казался смеющимся, а тонкие брови взлетали вверх удивлённой аркой. На женщине было платье цвета слоновой кости, струящееся по фигуре, словно вода, а линию её плеч изящно обрамляли тонкие перья.

Она встала в центре сцены, плавно подняла руку — и зал немедленно умолк.

А потом она запела лирическим сопрано.

Голос у неё не просто лился — он проникал под кожу, в саму душу. Она пела о весне, любви, жизни, о тех вещах, которые, кажется, давно стали клише, затасканными словами, пустыми метафорами. Но в её исполнении это были не штампы, а истории, которые кажутся личными и касающимися каждого, без фальши. Она пробуждала настоящие чувства, даже моя душа откликалась на её голос, как волки реагируют на полную луну.

Народ замер. Кто-то украдкой плакал — я видел, как женщина за соседним столиком вытирала глаза салфеткой. Кто-то сидел с закрытыми глазами, погружённый в транс. Кто-то просто смотрел, не в силах оторваться. Никто не притрагивался к еде, и никто практически не шевелился.

Я краем глаза следил за Василисой. Она держала спину по-королевски прямо, лицо невозмутимое, как всегда, но под столом её руки быстро вычерчивали в воздухе невидимые сложные узоры. Пространством вокруг нас слегка завибрировало, и я ощутил знакомое покалывание — магия уже разворачивалась, прощупывая зал.

Буквально через пару секунд она остановилась и кивнула мне с самым серьёзным видом. Мол, да, певица — двоедушник.

Да кто бы сомневался? Чтобы так трогать души надо быть легендарной уникальной личностью, птицей — посланником мира Правь, алконостом.

Я попытался оглядеть зал, высматривая аномалии, необычности, что-то, что указывало бы на присутствие других двоедушников или магии. Но так уж вышло, что абсолютно все посетители казались мне необычными. И потом, я понятия не имел, чего или кого нужно искать. Может, тот мужчина в углу, который смотрел на певицу так, будто она последняя капля воды в пустыне? Или эта парочка у бара, которая не притронулась к своим напиткам? Или официантка? Я не знал.

Наш заказ подали где-то через двадцать минут. Я ел медленно, стараясь не отвлекаться от выступления и наблюдения за залом.

Выступление длилось примерно сорок минут. Когда Софья Андреевна взяла последнюю ноту — высокую, чистую, звенящую, зал взорвался овациями. Люди вскакивали с мест, кричали «браво», кто-то шёл вручить ей цветы.

Она поклонилась, сначала сдержанно, затем чуть глубже, а после, ещё раз, с искренней благодарностью. Минута оваций пронеслась как мгновение, и когда зал утих, она с достоинством развернулась и, не оборачиваясь, ушла за кулисы.

Мы с Василисой проследили за ней взглядом: она направилась к боковой двери, в стороне от бара и сцены. Дверь бесшумно открылась, впустила певицу и тут же закрылась, а проход мгновенно заблокировал охранник. Кавказец. Внушительных размеров, облачённый в чёрный костюм-тройку. Его лицо не выражало практически ничего, кроме абсолютной уверенности, на нём как будто было написано: «Я способен перекусить гвоздь».

— Ну вот, — пробормотал я. — Чтобы поговорить с ней, нужно попасть туда.

— Да, — тихо сказала Василиса, не отрывая взгляда от двери.

Мы наблюдали. К двери почти сразу же подошёл поклонник в синем костюме и шейном платке — один из тех, кто сидел в зале и смотрел на певицу с выражением, которое балансировало между восхищением и одержимостью.

— Я хочу побеседовать с примой, — громко сказал он охраннику.

Кавказец улыбнулся. Очень вежливо и с больши́м намёком.

— Праститэ, любезный, — спокойно и даже несколько дружелюбно ответил охранник. — К ней нэльзя. Запрэщено!

— Пф… Что Вы такое говорите, голубчик? — скривился настырный обожатель. — Я заплачу. Сколько?

Кавказец наклонился к его уху и что-то прошептал. В ресторанном гуле я бы ни за что не разобрал слов, но магия воды работала безотказно. Я чуть потянулся к стихии, и чужой шёпот тут же эхом отразился в мелких каплях шампанского, осевших на стенках моего бокала. Голос зазвучал в голове обрывками фраз: «…я сказал, что нельзя, значит, нос сломаю…», «…чемпион города две тысячи девятого года по армейскому…»

Когда охранник закончил, поклонник уже был бледен и потерял свой боевой задор. Закончив шептать, кавказец повысил голос, уже для публики:

— Рады, что Вы пришли к нам, но Вы лучше сходите на бар, там подают очень вкусные коктейли!

Обломанный в своих чувствах, «синий костюм» извинился и поспешно удалился в сторону бара. Там он действительно заказал себе коктейль под названием «шотландский виски со льдом, тройной» и уткнулся в стакан, приходя в себя.

— Ну и как же нам пройти? — пробормотал я, глядя на охранника. Он стоял как статуя, только куда более опасная.

Василиса молчала, обдумывая ситуацию. Применять магию в открытую, щёлкая пальцами на публике, было совершенно не в её стиле.

Я встал и подошёл к окну. Вид открывался на парковку ресторана, где под фонарями замерли «Мерседес», «Джип Гранд Чероки», «Тойота» и «Альфа-Ромео». Дорогие игрушки дорогих людей. А вокруг них — лужи. В Питере постоянно идут дожди, оттого лужи здесь — столь же постоянные обитатели, как голуби, кошки и попрошайки.

Я вновь мысленно обратился к своей стихии. Вода тут же откликнулась — послушная, текучая, готовая к действию. Я начал стягивать её под машины; случайному зрителю показалось бы, что лужи зачем-то решили мигрировать, или он просто сошёл с ума. Там, в слепой зоне, вода собралась в плотные волны и с размаху ударила по днищам. Синхронно и так сильно, что каждая из машин подпрыгнула сантиметров на десять.

От такого обращения иномарки дружно и разгневанно взвыли сигнализациями, словно хор демонов, которых окатили святой водой.

Несколько человек в обеденном зале вскочили и ринулись к окнам. Охранник тоже обеспокоенно обернулся, посмотрел в сторону парковки, нахмурился и, широко шагая, вышел из зала ресторана, чтобы посмотреть, что стряслось.

— Пошли, — бросила Василиса.

Всеобщая суматоха сыграла нам на руку. Пока публика была поглощена разглядыванием парковочного светопреставления, мы тихо встали и направились к нужному выходу. Дверь оказалась не заперта, и мы беспрепятственно проскользнули в короткий коридорчик. Там были четыре новые двери — абсолютно безликие, без табличек или каких-либо опознавательных знаков.

— Куда? — прошептал я.

Василиса подняла руку и, не говоря ни слова, начертила в воздухе сложный рисунок, светящийся компас, словно сотканный из тумана и звёздного света. Стрелка компаса задрожала, закружилась и указала на одну из дверей, вторую справа.

— Туда, — шепнула она.

Василиса толкнула дверь и вошла первой — на случай, если певица переодевается. Я слышал, как она негромко окликнула:

— Софья Андреевна?

Пауза. Потом Василиса обернулась и махнула мне рукой. Мол, заходи.

Я вздохнул и шагнул внутрь.

Гримёрка была небольшой, но уютной: зеркала в золотых рамах, лампочки по периметру, кушетка, столик с косметикой, и, собственно Софья Андреевна Преображенская, которая сидела перед зеркалом и снимала сценический макияж.

На ней всё так же было то самое струящееся платье цвета слоновой кости. Певица с царственной медлительностью повернулась в нашу сторону.

— Вы фанаты? Нужен автограф? — её голос звучал ровно и немного устало. — Не пойму только, — добавила она, меланхолично прикладывая ватный диск к виску, — как вы умудрились пройти мимо Зураба. Он обычно весьма… негостеприимен к посторонним.

— Нам не нужен автограф. Софья Андреевна, мы такие же, как Вы, — сказала Василиса.

Преображенская приподняла бровь:

— Тоже поёте?

Вместо долгих объяснений и уговоров Василиса перешла к наглядной демонстрации. Она пустила в ход один из тех трюков, что сама презрительно называла «фокусами» — например, когда мне пришлось экстренно убеждать Милоша в реальности магии.

Василиса раскрыла ладонь, и в воздухе над её пальцами медленно развернулась светящаяся спираль. Яркая, сочно-зелёная и переливающаяся, она вращалась в полумраке, напоминая голографическую модель ДНК.

Преображенская смотрела на спираль несколько секунд, затем кивнула. Спираль погасла.

— И тем не менее — сказала певица, и в её голосе появились твёрдые ноты, — я слабо представляю, зачем вы проникли ко мне в гримёрку. Ну, двоедушники вы, — она махнула рукой, как будто это не так уж и важно. — Давайте хотя бы начнём правильно… Не будете ли вы столь любезны, чтобы представиться?

— Простите нам наше вторжение, Софья Андреевна. Меня зовут Вадим, а это Василиса.

— Приятно приветствовать Вас лично, — добавила Василиса.

— Приятно познакомиться, — учтиво кивнула нам Преображенская, после чего повернулась к зеркалу и взяла какой-то крем. — Полагаю, теперь мы можем перейти к той причине, несомненно, весомой, которая привела вас ко мне.

Я бросил на Василису короткий взгляд. Как сказать человеку, что ты пришёл её спасать, когда она сидит перед тобой совершенно свободная, спокойная, и не выглядит как тот, кто нуждается в спасении?

— Нам сообщили, — начал я осторожно, — что Вы в плену. В рабстве. Захвачены. То есть… нуждаетесь в помощи.

Сказав это, я замолчал, предоставив ей возможность что-то ответить.

Преображенская медленно нанесла крем на лицо и протяжно вздохнула. На её лице появилось выражение, которое я бы назвал «терпеливое недоумение».

— Я не склонна иронизировать на тему «Чип и Дейл спешат на помощь», — сказала она, и действительно, не стала улыбаться, — но вы поступили мудро тем, что сначала спросили, нуждаюсь ли я в спасении, прежде чем начали размахивать мечом-кладенцом.

— Спешка не наш метод, Софья Андреевна, мы же не фанатики. И всё же это не ответ.

— Ладно, давайте по существу, — продолжила Преображенская, скрестив руки на груди. — Есть в городе Санкт-Петербурге некоторое количество мужчин, которые добиваются моей благосклонности. Однако моё сердце занято, и я им отказываю.

— Тааак… — протянул я. — Начало не как у истории про плен и заложников.

Она скептически приподняла одну бровь:

— А у меня тут скорее женский роман, чем шумный боевик, Вадим.

Я кивнул.

— Так вот, — продолжила она, — некоторые из этих мужчин склонны распускать после полученных от меня отказов слухи. Дескать, я состою в отношениях с мужчиной не потому, что люблю и любима, а потому что меня… — она сделала выразительную паузу, — … околдовали. Опоили. Пленили. Захватили, — она встала со стула и расправила плечи. — Вы видите рядом со мной кандалы или решётки на окнах?

Я невольно поднял глаза. Окон в гримёрке не было вообще — только стены, покрытые бежевыми обоями с какими-то цветочками, и одинокая вентиляционная решётка под потолком. Но решил свои наблюдения не озвучивать.

— Не видим, — спокойно ответила Василиса. — И тем не менее, как Вы понимаете, наш долг, как других двоедушников — проверить полученную информацию.

Преображенская посмотрела на неё долгим взглядом, вздохнула, затем встала и расставила руки в стороны. Жест был одновременно вызывающим и покорным.

— Ну, раз надо, то проверяйте, — сказала она. — Но если это требует того, чтобы я оголилась, Вашему кавалеру придётся покинуть комнату.

— Это не требуется, — сразу же отреагировала Василиса. — Так что Вы говорили про отношения?

Преображенская опустила руки и вернулась на своё место.

— Как вы знаете, — начала она, и в её голосе вновь зазвучали нотки усталости, словно она повторяла это уже в пятидесятый раз, — не существует никаких строгих правил насчёт отношений между двоедушниками. Мы можем вступать в брак или просто встречаться независимо от своего типа. Да и отношения с обычными людьми тоже никем не возбраняются.

Она сделала паузу, и на её лице появилось мечтательное выражение.

— Мой мужчина… Это ведь даже не порочная связь, я не любовница какая-то! Да, мы не состоим в браке, однако для любящих сердец это не обязательно. Я люблю его, он меня, что ещё нужно? Почему я должна стесняться?

Мы молчали, не вмешиваясь в её объяснения.

— Да, я пою, — продолжила она, — он вынужден держаться в тени. Но он помогает мне и выступает в роли моего агента. Кроме «Золотого дельфина», мы также выступаем в «Невских астрах», «Воздушном театре» и периодически даём концерт в «Лахта-Центре», — она перечисляла названия с гордостью, как мать перечисляет достижения ребёнка. — И всё это организует мой Лёвушка. Лев, — имя прозвучало мягко, с какой-то теплотой. — Разве иметь отношения с человеком стало незаконно? Я что-то пропустила про законы нашего мира?

— Ни в коем случае, — быстро сказала Василиса примирительным тоном. — Правильно ли я понимаю, что Вы не жертва абьюза или там… долгового рабства? Может быть, магического или жертва обстоятельств?

— Я вообще не жертва, — уверенно ответила Преображенская.

— Я, простите, «пробила» Вас по базам, — продолжила Василиса, — и видела, что Вам принадлежит только комната в коммуналке на Константина Заслонова, и на этом всё. Это, скажем так, не похоже на успех.

Преображенская грустно улыбнулась.

— Ну, да, — сказала она, — Ваша правда. Творческому человеку нынче трудно заработать миллиарды. С этим я не спорю, — она посмотрела на свои руки — длинные пальцы с аккуратным маникюром. — Но разве скромный мой достаток — порок? Разве поэты и теноры прошлого купались в золоте? К тому же, — добавила Преображенская, и в её голосе появилась нотка вызова, — у нас со Львом есть квартира в ЖК «17/33 Петровский остров».

Она произнесла это с гордостью, словно выкладывала на стол последний и самый весомый козырь, который должен был поставить точку в нашем споре.

— Я надеюсь, вы удовлетворены? — спросила она, после того, как убедилась, что мы не стали её ни в чём переубеждать или хуже того — осуждать.

— Да. Ещё раз извините за вторжение. Мы, пожалуй, пойдём.

— Буду рада видеть вас на своих выступлениях, — сказала Преображенская, снова поворачиваясь к зеркалу.