«Белвью» была старой больницей, ей почти двести лет, и я даже представлять не хочу, что видели эти стены. И судя по всему, Терранова поймал инсульт, когда приехал на Манхэттен по делам, потому что жил он в большом доме в Уэстчестере.

В этой жизни я здесь ни разу не бывал, но госпиталь на Стейтен-Айленде не особо отличался. В нос сразу ударил запах карболки — и это на самом деле хорошо. Это хоть какое-то средство дезинфекции помимо спирта. И меня очень радует, что я попал хотя бы в это время, а не в какие-нибудь средние века, еще до того, как изобрели первые хирургические методики.

Отделение, где он лежал, мне подсказали, я двинулся туда и скоро услышал детские голоса. А потом поднялся по лестнице и увидел сразу девять человек. Старшей из них была женщина под сорок, правда выглядела она не на свой возраст — осунулась как-то, да еще и натянула черное платье. А еще и глаза красные — плакала совсем недавно. Вокруг стояли дети разного возраста и молодая девушка.

На самом деле не все из них его дети, только пятеро. Еще трое — это дети его погибших братьев, которых он усыновил. Братья у него умерли в разное время и по разным причинам, и оба были связаны с нашим делом. Чиро взял их детей к себе.

И за это его, пожалуй, стоило уважать, даже несмотря на репутацию труса и то, что он создавал проблемы. Все-таки трое чужих детей, когда у тебя еще пятеро своих — это не шутки.

Девушка — это как раз старшая, ей восемнадцать. Ее зовут Ангелина, растет она не как цветок, и очень много помогает матери. У него был еще и старший сын, Бернард, но он умер еще в детстве. Имен остальных я, естественно, не знал.

Когда я увидел черное платье, то почувствовал вспышку ярости, которая проснулась внутри. Это Лучано — его взрывной характер.

Но в действительности, какого черта? Он еще жив, не умер, черт знает, может выкарабкаться, а она вырядилась так, будто он уже мертв.

Женщина увидела меня первой и тут же пошла в мою сторону.

— Дон Лучано…

— Тереза, — я посмотрел на нее и покачал головой. — Ты зачем так вырядилась?

— Что…

— То, — ответил я. — Он жив.

— Жив, но нас к нему не пускают…

— И хорошо, что не пускают, — сказал я. — Сама подумай, что будет, если он увидит тебя в таком платье. Решит, что ты его уже похоронила. Жди меня тут, я поговорю с медсестрами, посмотрю, как он, а потом вернусь.

Я двинулся на пост, остановился возле него. На меня посмотрела немолодая медсестра в белом переднике, взгляд у нее был усталый. Ну, такая работа этому способствовала, особенно в нынешние времена. Каждый день видишь, как умирают люди, а тут еще и Депрессия, радости мало.

— Чиро Терранова, — сказал я. — Как он?

— Терранова… — проговорила она. — Плохо. Удар очень сильный, правая сторона тела у него отказала, и говорить не может.

Значит, в действительности беда. Инсульт с афазией и параличом — это почти приговор в нынешние времена. Медицина сейчас не работает с этим так, как будет потом, когда появились препараты сильные, программы реабилитации и все остальное. Там главное — пережить первые дни, и потом вполне себе есть вероятность, что дублирующие участки мозга возьмут на себя функции тех, что отмирают.

А пока остается только покой и уход. Молодой и крепкий еще может выкарабкаться, вот только Чиро не молодой и не крепкий, а последние полгода еще и пил как рыба. Может быть, и это способствовало, ну и нервное напряжение тоже.

— Мне надо его видеть, — сказал я.

— Посещение запрещено, — ответила она. — Ему нужен покой.

— Мне нужно его видеть, — повторил я. — Меня зовут Чарльз Лучано.

Не могу сказать, что мое имя сработало, как заклинание, но она посмотрела на меня внимательно, после чего поднялась, ничего не говоря, и двинулась по коридору. Я пошел за ней, скоро мы остановились у двери, и она кивнула.

— Только недолго, иначе доктор меня убьет.

— Хорошо, — ответил я и вошел в палату.

Терранова лежал в пустой палате, но на хорошем месте — у окна. Оно выходило во двор, там росло какое-то дерево, и сквозь листву просвечивало солнце, которое падало на лицо Чиро. Хорошее место, если уж лежать в больнице.

Я сделал шаг внутрь и остановился. Чиро выглядел плохо, откровенно говоря. Лицо у него было перекошено — левая сторона жила своей жизнью, а правая провисла. Глаза были открыты, и он смотрел в потолок.

Когда я подошел и встал рядом, он медленно перевел взгляд на меня. И взгляд у него был живой, осмысленный. Хорошо это, потому что он понимает, и так больше шансов на реабилитацию. А плохо по той же причине — он понимает, что теперь калека, и может потерять желание жить. А желание жить в такой ситуации значит очень многое.

— Чиро, — сказал я, взял стул и сел рядом.

Он посмотрел на меня и попытался что-то сказать — рот у него чуть открылся, но из него вышел только тихий неразборчивый звук. Он остановился, и в его глазах мне на секунду показалось что-то нехорошее. Ему больно, даже если он ничего не чувствует. Он ведь всю жизнь решал вопросы, управлял командой, пусть в последнее время у него это и получалось достаточно плохо. А теперь не может произнести ни слова.

— Не надо, — тихо сказал я. — Не пытайся говорить. Я просто немного посижу рядом.

Терранова перестал пытаться что-то сказать и просто посмотрел на меня. Мне почему-то стало очень сильно жалко его. Несмотря на то, что от Чиро в последнее время было много проблем, я не хотел его смерти. А уж такой судьбы так точно.

— Твоя семья здесь, — сказал я. — И Тереза, и все восемь детей. Шумят в коридоре, их сюда не пускают. Я поговорю — тогда пустят.

В его взгляде на секунду что-то изменилось. Улыбнуться он, естественно, не мог, но он вдруг смягчился.

— Я позабочусь обо всем, — продолжил я. — Договорюсь с врачами, пусть тебе дадут лучшего. И сестры тоже будут смотреть, как следует.

Он все так же смотрел на меня. Я не знал, что еще сказать — слов, в общем-то, не было. Я не мог сказать ему «выздоравливай» или «все будет хорошо», потому что он все понимал, и прекрасно осознавал, что то, что с ним случилось — это все. Конец, финиш.

Так что я просто остался сидеть. В общем-то, я сам не понимал, зачем сюда приехал, но он был моим капо. Может быть, ему станет легче из-за того, что босс лично приехал его навестить, не забыл. Все-таки он зарабатывал для меня деньги, как мог.

Я посмотрел на него еще раз, потом поднялся и кивнул.

— О тебе позаботятся. Возможно к тебе придут полицейские и попытаются допросить — молчи. Ни о чем не говори, и тогда твоей семье не придется ни о чем волноваться до конца жизни. Ты это понимаешь?

Он моргнул одним глазом. Понял. Я двинулся на выход и снова оказался в коридоре. Пошел в сторону семьи Террановы, которая все так и стояла.

— Вы здесь весь день собираетесь торчать? — спросил я у Терезы.

— Пока нас не пустят к нему, — ответила она.

— Вас всей толпой не пустят. Останься одна, — я повернулся к старшей и спросил. — Ангелина, ты сможешь позаботиться о всех, пока твоя мать тут?

— Я никуда не поеду, — покачала она головой. — Отец…

— То, что случилось с отцом — это плохо, это трагедия, — сказал я. — Но у тебя куча маленьких братьев и сестер. Вы хотя бы ели сегодня? Тереза?

Я повернулся к женщине, и она покачала головой. Ну что ж, все понятно.

Я запустил руку в карман, вытащил бумажник и достал из него три купюры по десять долларов. И протянул Ангелине.

— Возьми, — сказал я. — Своди братьев и сестер в какое-нибудь кафе, поешьте, а потом езжайте домой на такси. Твоя мама пока побудет тут. Позаботься о них, потом я или Фрэнк приедем, и мы обсудим остальное. Ты теперь главная, Ангелина.

— Но отец еще жив…

— Да, но он сейчас не в состоянии о вас позаботиться, значит придется тебе, — перебил я его. — Возьми деньги и идите. Нам с вашей мамой надо поговорить.

Он посмотрел на купюры в моей руке, потом на мать, и та едва заметно кивнула. Тогда Ангелина взяла деньги, а потом собрала всех своих братьев и сестер, и они двинулись прочь. Мы с Терезой остались одни, если не считать снующих вокруг медсестер.

— Как он? — спросила она, когда дети ушли.

— Плохо, — ответил я. — Он не может говорить, и двигаться тоже. Тебе я скажу честно — шансов на то, что он выкарабкается, очень мало. На то, что сможет когда-то снова заниматься делами, вообще нет.

— Но…

— О вас позаботятся, — сказал я. — Ты же знаешь, мы не бросаем семьи наших друзей. Найдем для Ангелины хорошую работу, если что. Да и твой старший сын — он уже взрослый совсем, сколько ему, пятнадцать? Я могу привлечь его к делам, и тогда…

— Нет, — сразу же заявила она.

— Что нет? — спросил я.

— Он не будет, как вы. Бегать с пистолетом, стрелять, запугивать…

— Тереза, — я выдохнул и посмотрел на нее. — С этим скоро будет покончено, мы уходим в легальный бизнес. Ты не читала, что про меня в газетах пишут? У нас фонд, я покупаю гостиницы, землю. Мне нужны будут управляющие, и он может заняться этим. Никто не говорит о том, что он должен стать, как его отец…

— Но…

— Все, — сказал я. — Иди переоденься, купи себе другое платье, не такое мрачное. А потом зайдешь к нему, поговоришь. Я пока найду кого-нибудь из врачей, договорюсь, чтобы за ним присмотрели, и чтобы тебя пускали в любое время.

Я вынул из бумажника еще полсотни, протянул ей — на платье было более чем достаточно.

— Но ты не должна торчать тут целыми днями, — сказал я. — У тебя дети. Ангелина — хорошая девушка, но одна она не справится. И ради детей вы должны жить. Нуждаться вы не будете, но если ты сама не хочешь, чтобы они пошли по нашим стопам, ты должна воспитать их… Нормальными людьми.

— Спасибо… — проговорила она и взяла купюру. — Спасибо, дон Лучано.

— Все, иди, — сказал я, слегка хлопнул ее по плечу, после чего двинулся обратно в сторону поста. Там как раз появился врач, перекладывал какие-то бумажки, медсестра что-то рассказывала ему.

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Доктор…

— Доктор Нильсен, — ответил он. — Джек Нильсен.

— Чарльз Лучано, — я протянул ему руку.

Он посмотрел сперва с недоверием, а потом все-таки пожал мою ладонь. Тоже, наверное, газеты читает.

— В третьей палате лежит мой человек. Чиро Терранова.

— Да, — кивнул он. — Я читаю газеты.

— Вот и хорошо, — я улыбнулся. — Я понимаю, ситуация сложная, но вы должны сделать все для того, чтобы он выжил. У него есть семья, они в нем нуждаются.

— Скажу вам честно, мистер Лучано, шансов мало, — он покачал головой. — После удара такой силы люди редко переживают первую ночь. А на восстановление шансов нет практически никаких.

— Да, но постараться ведь стоит, верно?

Я снова запустил руку за воротник пиджака, и врач едва заметно дернулся. Неужели ждал, что я достану оружие и начну ему угрожать? Но нет, я вынул бумажник, а из него — пару сотенных купюр. Дурацкая привычка на самом деле — таскать с собой много денег. Это, в общем-то, не нужно, да и наоборот — скорее подозрительно, если меня возьмет полиция.

— Это вам, — протянул я ему двести долларов. — Для вас, и для тех, кто дежурит. Если он переживет эту ночь — мои люди привезут еще. Если доживет до выписки, и его жизни больше не будет ничего угрожать, получите в десять раз больше.

— Я бы не хотел… — он явно опасался брать у меня деньги. Наверное, считал, что это его к чему-то обяжет, а если Чиро все-таки помрет, то его будут наказывать.

— Джек, — сказал я. — Я понимаю, что шансов мало. Но надеюсь, что вы просто постараетесь. Попытка — не пытка, верно?

— Хорошо, — он все-таки кивнул и взял деньги. Для обычного врача двести долларов — это большие деньги, а две тысячи, которые я пообещал в случае выздоровления Чиро — так вообще безумные.

— Еще кое-что. Вы видели его жену. Ее к нему должны пускать в любое время дня и ночи. Но следите, чтобы она тут не торчала сутками, у нее дети, и ей надо следить за ними.

— Хорошо…

— И если вдруг придет полиция… — я сделал паузу. — Если придет полиция, вы должны ясно дать им понять, что Чиро давать показаний не сможет. А еще лучше — не допускайте их до него. Сами понимаете, в его состоянии любое нервное потрясение может оказаться фатальным.

— Этого обещать не могу… — заметил он. — Но говорить он сейчас не может, и я постараюсь сделать так, чтобы его не беспокоили.

— Хорошо, — сказал я. — Запишите мой номер. У вас есть ручка?

Женщина из-за стойки протянула ему карандаш, он вытащил из кармана блокнот, и я продиктовал ему номер своего социального клуба на Малберри. Все-таки номер квартиры на Парк-авеню давать кому попало не стоит.

— Это номер моего социального клуба, — сказал я. — Но у телефона всегда кто-то есть. Если понадобятся деньги на лекарства, операцию или еще что-то, вы всегда можете обратиться.

— Хорошо, — кивнул он. — Но пока мистеру Терранове нужен только покой.

— Обеспечьте его ему, — я снова протянул доктору руку. — До встречи, Джек.

Он ничего не ответил, но ладонь мою пожал. Я двинулся прочь, спустился вниз, вышел с территории больницы. Прикурил, жестом махнул парням, что дежурили в машине, чтобы ехали за мной, а сам пошел по улице к телефонной будке, которая стояла недалеко.

Ехать пятьдесят метров на машине мне показалось совсем уж пижонством. Я же не какой-нибудь печенег, которые от одной юрты до другой за пятьдесят метров на лошади ехали. Хотя в этой жизни мне и самому на лошадях поскакать пришлось.

Я подошел к будке, забрался внутрь, закрыл дверцу. Потом вытащил из кармана монетку, бросил ее в приемник и набрал номер офиса Костелло. Трубку он взял практически сразу.

— Фрэнк, — сказал я. — Это Чарли.

— Чарли. Ты был у него?

— Был, — ответил я. — Я только что оттуда.

— И как он? — особой озабоченности состоянием Террановы в голосе Костелло не было. Все-таки друзьями они не были.

— Плохо, — ответил я. — Говорить не может, правая сторона тела не работает. Вряд ли выкарабкается, хотя кто его знает, если честно. Я дал доктору денег, пусть присмотрит за ним.

Костелло помолчал несколько секунд и подтвердил:

— Понял.

— А теперь о делах, — сказал я. — Во вторник собери всех его людей, вообще всех. Встретимся в баре у Грека, договоришься с хозяином. С утра желательно, лучше всего к десяти.

— Хочешь назначить нового капо? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Даже если Чиро выживет, руководить он больше не сможет. О его семье мы позаботимся, ты сам это понимаешь, но у него есть бизнес, у него есть люди. Если никто не будет командовать, мы начнем терять деньги. Да и они могут решить, что сейчас самое время выяснить отношения. Начнут мериться членами, выяснять, кто из них главный. Уж лучше я сам назначу.

Да. Особенно если учесть, что люди у него не из лучших, как тот же Дженнаро Катания, с которым у меня в прошлом году возник конфликт.

— А ты знаешь, кого назначить? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Но не кого-то из них. Свяжись с Майком Копполой, я считаю, что ему пора получить повышение.

— Думаешь, он годится?

— Да, — подтвердил я. — Он жесткий парень, и справится с ними. И сам он против не будет — рынок артишоков — это большой кусок.

— Понял тебя, Чарли.

— Тогда встретимся послезавтра, — сказал я.

Я повесил трубку, вышел на улицу, бросил сигарету через решетку ливневой канализации, после чего отправился к машине. Один из парней вышел и тут же открыл мне дверь, я сел внутрь.

— Куда теперь, босс? — спросил он.

— На Малберри, — ответил я.

— К клубу?

— Нет, — я покачал головой. — К храму. Попрошу отца Доменико, чтобы помолился о здравии Чиро.

Ну а почему бы и нет. Может быть, и поможет, кто его знает. Какая-то сила же закинула меня сюда, так почему бы ей быть не Богом? Правда, странная у него вышла шутка, что он одного бандита закинул в тело другого. Хотя кто его замыслы вообще понимает.