На Мотт-стрит мы приехали без четверти девять. Галанте уже открыл столовую, как и положено, в восемь. Я предупредил его по поводу журналистов накануне вечером по телефону, но четко сказал, чтобы все было как обычно. А то знаю я эту показуху — достанет где-нибудь белые скатерти, расстелет, найдет официантов, выдаст им белые же рубашки. И будет это выглядеть…

Да странно это будет выглядеть, а еще с реальностью никак соотноситься не будет. Нет, этого мне совсем не нужно. Пусть пишут правду про то, как оно на самом деле.

Единственное, что я приказал — сделать обед, а не завтрак. Пусть журналисты оценят основное меню.

Гэй поехала со мной, оделась в простое темное платье, украшений надевать не стала, хотя в обычной жизни, как и большинство женщин в нынешние времена, любила обвешиваться ими. Пока ехали, болтала без умолку — была возбуждена, ей явно было интересно дать интервью журналистам. Правда задала и правильный вопрос — что ей говорить журналистам. Я сказал ей говорить, что думает, только молчать про мои дела. А то она и так слишком о многом в курсе. Хотя на самом деле все жены мафиози в курсе, просто молчат — таковы уж правила.

Я припарковал свой Кадиллак в одном квартале, подумав при этом, что уже вот-вот выйдет компактный Форд, который будет не уступать в мощности благодаря восьмицилиндровому, но при этом не будет привлекать столько внимания. А еще в нем будут ставить радио прямо с завода, что тоже немаловажно. Как только выйдет, сменю тачку.

Прошлись немного пешком. Уотерс и Педдер ждали у входа, оба, как мы и договаривались, в простых костюмах. А рядом с ними оказался третий — молодой парень с большой камере на ремне.

Я остановился, посмотрел на них.

— Я просил без фотографа, Джеймс, — обратился я к Уотерсу.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Всего одна фотография. Не лицо крупным планом — просто вы здесь среди людей в очереди. Мы не будем ничего такого рисовать, просто покажем вас в исторический момент. Момент же в действительности исторический.

Ну хотя… Почему бы и нет. В газетах если и печатали мое фото, то либо старое, когда еще Лаки фотографировали для тюрьмы, либо случайные кадры в дорогих костюмах на выходе из ресторанов. А я сегодня еще и оделся скромно, не в рабочую одежду, конечно, в костюм, но один из самых худших.

Я посмотрел на парня с камерой. Он явно нервничал, но старался не показывать это. Повернулся, увидел очередь, которая тянулась за угол. Настоящий аншлаг, все хотят поесть.

— Хорошо, — сказал я. — Но я сам скажу когда, и никаких крупных планов лица.

— Договорились, — кивнул Уотерс.

— Пройдемте, — кивнул я головой, и мы двинулись в сторону входа в здание. Сегодня я в очереди стоять не планировал, это заняло бы слишком много времени, а у меня еще дела.

Этот гребаный Вакси подкинул мне дел, иначе не скажешь.

Меня узнали. Сначала люди в очереди просто косились, потом начали шептаться. Пожилая итальянка впереди сказала что-то своей соседке, и та резко развернулась и сказала:

— Дон Лучано.

— Бонджорно, — ответил я по-итальянски.

И тут она затараторила — про сына, который потерял работу, про внуков, которые до открытия столовых не ели уже по нескольку дней, и совсем ослабли. Я слушал, чувствуя на себе взгляды журналистов. Подозреваю, что они не понимали о чем она говорит, потому что были обычными англосаксами, и итальянского знать не могли.

А она вдруг схватила меня за руку и поцеловала. Как будто бы не знала другого способа сказать спасибо, или ее просто переполняли эмоции.

Я услышал тихий щелчок камеры. Повернулся к фотографу, нахмурившись. Он опустил аппарат и смотрел в сторону, притворялся, будто ничего не делал. На секунду мне захотелось схватить камеру и разбить ее, но я сразу же погасил этот порыв. Это вспышка ярости от прежнего хозяина моего тела, и я уже научился их ловить.

В последнее время это происходило все чаще, на самом деле. А теперь так вообще почти постоянно, наверное, потому что я делал что-то несвойственное характеру настоящего Лучано, вот его тело и реагировало.

Я не стал ничего говорить. Если хочет снимать — пусть снимает. Главное, чтобы в статье все написали правильно. Так, как надо мне.

Мы вошли в помещение, и на раздачу нам пришлось уже встать в очередь — вперед я не полез. Взяли подносы, подошли. Женщина за стойкой узнала меня, на секунду замерла — не ожидала явно, персонал не предупредили. Но все-таки справилась с собой, налила суп, положила в тарелку горячего и сунула два куска хлеба. Все то же самое, что и остальным.

Остальные мои спутники тоже получили, и мы двинулись к столу, уселись. Рядом оказалась семья — муж, жена, двое мальчиков. Ее глава кивнул мне, я поприветствовал его кивком в ответ, вспомнил — уже видел где-то, может быть даже на улице столкнулся.

И мы принялись за еду. Гэй осторожно попробовала ложку супа и проговорила:

— Хороший. Жирный, наваристый.

— Свинина, — ответил я.

— Вы используете свинину? — тут же обратился ко мне Уотерс. — Потому что это самое дешевое мясо?

— Потому что оно не только дешевое, но и сытное, — ответил я, чувствуя раздражение. — И питательное. Им можно наесться на весь день, и как вы сами видите, мяса в супе плавает много. Моя цель накормить людей, но я не могу на этом разориться. Если бы мы не экономили, я бы не смог открыть сразу тридцать столовых.

Педдер уже писал что-то в блокноте. Фотограф, кстати, еду есть не стал, а принялся ходить по залу, тихо, чтобы не спровоцировать конфликта, но он все равно снимал людей. Ну и хорошо, спорить с ним никто не станет, видно же, что они вместе со мной пришли. А там, может быть, эти фото в какой-нибудь музей Великой Депрессии попадут, и будет все не так пессимистично.

— А как же евреи из Нижнего Ист-Сайда? — спросил он. — Им ведь нельзя есть свинину.

— Раввины одобрили, — пожал я плечами. — Мы поговорили с ними, и они обратились к своим, сказали, что лучше они будут есть некошерное, чем голодать. Один из них, очень уважаемый ребе, сказал, что если кто-то из-за запрета умрет с голода, это будет на его совести.

— Разумно, — кивнул Уотерс.

Мы продолжили есть. Гэй быстро доела суп, потом жаркое, а хлеб переложила на мой поднос — наелась.

— Я пойду помогу на раздаче, — сказала она.

— Иди, — кивнул я. — Обратись к управляющему, вон он стоит.

Она встала и пошла к Галанте. Тот посмотрел на меня, я кивнул. Уже через полминуты Гэй принесли фартук, она встала за стойку и начала раздавать хлеб. Ее тоже узнавали, но в основном благодаря тому, что мы вместе ходили на мессу, и все знали, что она была моей женой. Люди что-то говорили ей, она отвечала, кивала.

Я увидел, что фотограф и это снял — поймал момент и щелкнул.

— Ну так, теперь мы можем задать несколько вопросов? — спросил Уотерс, когда мы доели.

— Как вам еда? — вопросом на вопрос ответил я.

— Простая, — кивнул он. — Но действительно сытная. И должно быть питательно. Это хорошие обеды, и я даже представить боюсь, во сколько вам встает один такой обед.

— Я не буду скрывать, — я пожал плечами. — Это зависит от количества народа. А чтобы накормить обедом одного человека уходит семь-восемь центов. Это не такие большие деньги, как кажется.

— То есть, это стоит немногим дороже газеты? — спросил он.

— Да, — кивнул я, посмотрел на него и сказал. — Только не вздумайте писать в газете о том, что правительство не может выделить восемь центов в день на прокорм людям. Мне не нужен конфликт с ними, совсем даже наоборот, я хочу помочь. К тому же если считать в общем — это не такая маленькая сумма. Все-таки через наши столовые в день проходит пятьдесят тысяч человек.

— А что бывает с едой, которую не забирают? — спросил Педдер, продолжая строчить что-то в блокноте.

— Мы ничего не выбрасываем, — сказал я. — Ее разносят по домам, для тех, кто не может прийти сам. Старики. Больные.

— Хорошо, — кивнул Уотерс. — А теперь начнем с простого. Расскажите про фонд, как это началось.

— Я читал новости, — мне оставалось только улыбнуться. — И смотрел на то, что происходит на улице. Увидел, что люди голодают, очереди у хлебных лавок, на биржах труда, детей, которые выпрашивают у прохожих монетку. У меня была возможность сделать что-то, и я организовал.

— Тридцать столовых одновременно — это серьезная организация, — продолжил Уотерс. — А откуда деньги?

— Из благотворительного фонда, — ответил я. — В большинстве своем жертвователи, есть разные — анонимные, но участвует даже несколько политиков из городской администрации. К тому же мы проводим сборы прямо на улицах. Первичные траты были большими, помещения мы выкупили на деньги фонда, как и все оборудование. Потратились, конечно, но дальше все пойдет проще.

— Почему не аренда? — сразу же спросил Уотерс.

— Потому что депрессия — это надолго, — честно сказал я. — И на аренде мы потратим больше, чем если просто выкупим эти здания, особенно сейчас, когда цены упали, и коммерческие помещения отдают дешево.

— Вот как? — продолжил журналист. Педдер писал так быстро, что карандаш буквально порхал по страницам блокнота, он только и успевал переворачивать страницы.

— Да, — подтвердил я. — Это продлится несколько лет точно. Скорее всего декаду, не меньше. Я вижу несколько вариантов исхода. Первый — если к власти придет хороший президент, который возьмется за восстановление экономики, объявит новый курс.

— И как вы считаете, президент Гувер справится с этим?

— Нет, — я покачал головой, сам внутренне холодея. Все-таки я напрямую влезаю в политику. Но это нужно, без этого никуда. — Нужен кто-то моложе и энергичнее. Я уверен, что это будет Рузвельт. Но и это не поможет сразу, кризис ведь происходит не только в США. Я думаю, что единственный вариант его закончить — это большая война.

— Пессимистично, — заметил Педдер.

— Я реалист, — сказал я. — Я, может быть, произвожу впечатление не очень грамотного человека с этим акцентом и всем остальным. И да, я вырос на улицах. Но я каждый день читаю газеты, в том числе и международные новости. Немцы недовольны своим положением, и рано или поздно они попробуют взять реванш. А они, как ни крути, нация воинов.

— А русские? — вдруг спросил Педдер, посмотрев на меня поверх блокнота. — Они социалисты, хотят мировой революции. У нас в США тоже есть люди, сочувствующие им. Не думаете, что если начнется большая война, то это сделают они?

— Русским не до войны, — я покачал головой. — Да, они начнут войны, но это будут малые локальные конфликты. Они потеряли очень много земли при распаде империи. Но не так давно с Польшей у них получилось не очень хорошо. Но сейчас у них будут проблемы, голод у них в стране будет гораздо хуже, чем тут.

— Давайте вернемся к делу, — решил перевести тему Уотерс. — Среди жертвователей есть люди связанные с криминалом.

Я посмотрел на него, и сказал:

— Джеймс. Мы договаривались не упоминать про это. Мы говорим о кухнях, о том, как мы кормим людей.

— Я спрашиваю про деньги фонда, — спокойно сказал он. — Читателям хотелось бы знать, откуда они.

Я вздохнул. Придется отвечать, куда деваться.

— Среди людей, которые жертвуют деньги, есть разные люди, — пожал я плечами. — Мы не занимаемся проверкой биографии каждого жертвователя, особенно если они делают это анонимно. Наше дело — чтобы деньги шли на поддержку голодающих. Это главное.

— Насколько мы знаем, вас и самого называют гангстером. Так?

— Возможно, — кивнул я.

— Это небезосновательно?

Вот ведь зараза. Ну почему все журналисты такие? Дашь им палец — отхватят руку. Вот именно поэтому в прошлой жизни я избегал интервью, как огня, предпочитая оставаться в тени. Но тут нужно показаться искренним.

— Это небезосновательно, — кивнул я. — Я не всегда жил по закону, и не буду делать вид, что это не так. В моем прошлом было несколько эпизодов.

— Каких именно?

— Как вы знаете, у меня есть тюремный срок за плечами, — сказал я. — Я этим не горжусь — он есть, и от этого никуда не деться. Но сейчас делаю то, что считаю правильным. Я не собираюсь давать вам материал для уголовного дела, Джеймс. Я не был святым, но сейчас я кормлю пятьдесят тысяч человек в день.

— Но полиция и прокуратура считают вас главой организованной преступности Нью-Йорка.

Ага, и они ошибаются. Потому что фактически я глава мафии не только Нью-Йорка, но и всех Соединенных Штатов Америки. А если так получится, что меня не убьют и не посадят, рано или поздно перехвачу управление и над Организацией в Италии. А там и до всего мира недалеко.

Вот такие у меня амбиции. Но как еще сопротивляться тому, к чему идет мир? Если есть возможность делать добро через зло — делай. Предотвратить войну — это однозначное добро.

— Их работа — это вычислить и наказать такого человека, — сказал я. — Несомненно это будет правильно. Но я — не прокурор и не полицейский, что они там считают — не моя забота. Мое дело — кормить людей и платить налоги, которые, я надеюсь, пойдут на восстановление экономики. Я кормлю пятьдесят тысяч человек в день и исправно плачу налоги.

Уотерс усмехнулся краем губ.

— И вы не боитесь, что этот фонд привлечет к вам излишнее внимание?

— А вниманием я и так не обделен, — ответил я. — И пусть лучше меня знают с этой стороны. Я предпочитаю, чтобы обо мне писали здесь, а не в криминальной хронике. Хотя понимаю, что это не всегда зависит от меня.

— Почему вы вообще согласились на это интервью? — спросил Педдер.

— По нескольким причинам, — я улыбнулся. — Знаете, в тот день, когда вы пришли ко мне… Едва вы ушли, как в мой социальный клуб пришел настоятель Старой Церкви Святого Патрика, падре Доменико. И он сказал, что и к нему приходили журналисты, расспрашивали про меня. Надеюсь, это не вы донимали святого отца?

— Нет, — тут же сказал Уотерс, хотя было ясно, что это ложь.

— Ну так вот, вы ведь, — я обвел стол пальцем, показывая, что имею в виду всех журналистов. — Все равно попытаетесь докопаться. И молчать в данном случае глупо. Все в этом городе знают, что кухни мои, я читаю газеты и вижу это. И лучше я сам скажу это, и расскажу почему, чем кто-то напишет то, что ему кажется правдой.

— И все-таки, зачем это?

— Потому что это мой город, — я пожал плечами. — Да, я родился не здесь, я родился в далекой стране, на острове Сицилия. Там все тоже не так просто, всю историю было, потому что этот остров была под иностранным владычеством. Но я вырос здесь, здесь же построил бизнес, и именно здесь делал все, что делал — и плохое, и хорошее. Когда людям в городе плохо — мне тоже плохо.

— То есть вы порвали с криминальным миром и изменились?

— Это не мне решать, — я пожал плечами. — Я не знаю, как это выглядит со стороны. Со своей стороны скажу — у меня жена, скоро будет ребенок. И я хотел бы, чтобы через двадцать лет, когда он вырастет, он жил в процветающей стране. И чтобы люди помнили, о том, что его отец был человеком, который помог своим соотечественникам в трудную минуту.

— А ваша жена разделяет то, что вы делаете?

— Так посмотрите на нее, — я махнул рукой в сторону Гэй. — Она сейчас стоит там и раздает хлеб. Это ли не лучший ответ на ваш вопрос?

Педдер поднял голову от блокнота и чуть улыбнулся. Похоже, что ему понравилось то, что я сказал.

— Вы упоминаете, что читаете газеты каждый день, — сказал он. — Наверняка читали статьи и про себя. Что вы скажете о том, что вас называют «гангстером с золотым сердцем»?

— Ну, сердце у меня из плоти и крови, как и у остальных, — я отшутился, но все-таки демонстративно посерьезнел и продолжил. — Но если говорить честно — общественное мнение — это не то, что я могу повлиять. Пусть люди считают так, как считают.

— У вас есть дальнейшие планы?

— Да, — кивнул я. — Сейчас мы помогаем людям, и помощь эта востребована. В дальнейшем мы планируем открыть ночлежки для людей, чтобы им не приходилось жить в парках.

— Ночлежки? — переспросил Педдер.

— Да, — кивнул я. — Простые — трехъярусные кровати, печное отопление. Все для того, чтобы у людей была крыша над головой, для тех, у кого нет ничего.

— И как скоро? — Уотерс пододвинулся вперед. Рассказ про планы — это уже эксклюзив, такого ни у кого нет.

— К зиме, — сказал я. — В городе тысячи людей живут на улице уже сейчас, а зима будет холодной. К тому же, скажу честно — я опасаюсь пожаров в гувервиллях. Такое бывает, когда вместе собирается много людей, и им приходится обогреваться своими способами.

— Бесплатные? — спросил он.

— Бесплатные, — кивнул я. — Понимаете, моя политика такова — если у людей будет еда и кров, то им не придется думать о банальных вещах, о выживании. То есть базовые потребности будут закрыты, и у них будет больше времени, чтобы, скажем, найти работу.

— И это тоже пройдет через фонд?

— Да, — подтвердил я.

— А вы не думаете, что если базовые потребности людей будут закрыты, они просто не захотят ничего больше делать?

— Знаете… — проговорил я. — Каждый американец хочет жить как можно лучше, и ни от кого не зависеть. Это национальная черта — гордость. Вы не знаете, как много людей подходят к нам и спрашивают, есть ли какая-нибудь работа.

— И вы берете на работу людей?

— Это уже касается моего бизнеса, — сказал я. — В интервью речь не об этом. Зато могу сказать, что мы еще планируем договориться с врачами, чтобы они оказывали бесплатную медицинскую помощь тем, кто не может себе этого позволить. Будем платить докторам за то, чтобы раз в неделю они проводили бесплатный прием.

— Большие планы, — сказал Уотерс.

— Если хочешь помочь людям — берись за это как следует, — я демонстративно пожал плечами. — Иначе это не имеет никакого смысла.

Уотерс помолчал немного, после чего сказал:

— Не так давно вас ошибочно объявили мертвым. У вас есть враги, люди, которые хотят вам навредить?

— А у кого их нет? — посмотрел я на него. — Мы живем во время жесточайшей конкуренции. То, что для обычных людей — кризис, для тех, у кого есть деньги — время возможностей. В том числе и для того, чтобы отобрать мое, пусть и небольшое, но предприятие.

— Вы о вашей компании по импорту?

— Да, — подтвердил я. — Это моя основная сфера деятельности. Импорт продуктов.

— Но враги все равно не мешают вам делать то, что вы делаете?

— Если позволять врагам мешать делать дела, то ты никогда ничего не сделаешь.

— Последний вопрос, — Уотерс смотрел на меня с таким выражением, будто разговор шел лучше, чем он ожидал. Наверное, он думал, что я закрываться буду и все время переводить тему, но нет. Я отвечал честно, по крайней мере относительно. — Обещаю, что последний.

— Спрашивайте, — пожал я плечами.

— Вы делаете это потому, что вам небезразличны люди… Или потому что это выгодно?

— А обязательно нужно выбирать? — спросил я.

Он помолчал, после чего кивнул. И сказал:

— А можно мы теперь поговорим с вашей женой?

— Можно, — кивнул я. — Но только в моем присутствии. Она сейчас в положении, и ей нельзя волноваться лишний раз.

— Разумеется, — кивнул он. — Мы обещаем.

Я махнул Гэй, которая как раз отдала очередной кусок хлеба какому-то мальцу. Она сказала что-то женщине рядом, та ее подменила. А жена моя двинулась к нам, села за стол.

— Как вы относитесь к деятельности вашего супруга? — спросил Уотерс.

— Он делает правильное дело, — ответила Гэй, посмотрев при этом на меня. — Возможно, он делает то, что стоило бы сделать правительству.

— А что вы чувствовали там, за стойкой?

Она секунду подумала, после чего сказала:

— В семнадцатом году я была маленькой девочкой в Петрограде. Был голод, везде были пустые прилавки, даже в булочных — в городе просто не было муки. И тогда мне тоже кто-то дал поесть просто так, ничего не спросив. Я не помню его лица, но до сих пор помню вкус этого хлеба. Я думала об этом.

Педдер записал.

— Спасибо мистер Лучано, — сказал Уотерс. — Это будет хорошая статья.

— Напишите правду, — сказал я. — И помните — я же тоже читаю газеты.

Он на секунду изменился в лице — уловил угрозу, но тут же взял себя в руки и кивнул. Они двинулись в сторону, но не на улицу, а к другим людям, расспрашивать их. Я поднял голову, осмотрелся, и понял, что на меня направлена целая куча взглядов. Люди знали, что это я их кормлю, и их удивляло мое присутствие здесь.

Я собрал подносы и отнес их на место приема. Услышал сквозь гул шагов голос позади, повернулся и увидел фотографа.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Можно одну — вы с очередью за спиной? Общий план.

Я посмотрел на него, и кивнул.

— Но только без крупного плана лица. Как я и говорил.

Он кивнул, отошел, выбрал угол. Я встал, повернулся вполоборота, он что-то там настроил — фокус, наверное, мне пока не приходилось пользоваться местными фотоаппаратами. И отошел дальше снимать людей.

Я кивнул Гэй, и она двинулась ко мне. Вместе мы вышли из столовой и отправились к моей машине.

— Я даже не ожидала, что тут все так, — сказала она.

— Ты о чем? — я чуть повернул к ней голову, машинально охлопал карманы, нащупал пачку сигарет. Но доставать не стал — не буду курить при беременной жене.

— О кухне, — ответила она. — Что там вот так все устроено.

— Посмотрим, что об этом напишут газетчики, — пожал я плечами. — С ними никогда не угадаешь, что они скажут.

Да. Так и есть.