Глава 30

Тьютор Всеблагого Андрей вышел в приёмную и сообщил людям, ждавшим приёма, что сегодня пророк уже никого принять не сможет.

«Видно, наговорился Всеблагой».

А вот Жанна готова была пообщаться, она дождалась Андрея Николаевича и сразу начала:

- Вас не было почти два часа, вы всё это время говорили с ним?

«… говорили с НИМ?».

Её слова полны религиозного трепета.

- Да, говорил.

- О чём?

- В основном про мой новый корпус и мои ощущения. Про глаза, про кожу. Про вас.

- Про меня? – женщина заволновалась ещё больше. Она семенит рядом с ним, на ходу сжимая и разжимая свои маленькие кулачки. – И что вы сказали ему про меня?

- Что вы очень старательная и исполнительная, при этом чуткая и тактичная, – рассказывал Горохов.

- Это очень приятно, - она расцвела.

- Да, думаю, пророк это отметил, - продолжает бывший оперуполномоченный. – Кстати, Жанна, вы не забыли – сегодня вечером, после стрельб, у нас с вами исследования… мануальные.

- Ой, - куратор улыбается и, кажется, чуточку краснеет, - я помню, помню…

Горохову даже показалось, что она, идя рядом с ним, попыталась взять его под руку, но одумалась вовремя.

- А пока пойдёмте к Масе, я хочу набрать у неё побольше патронов и взять ещё кое-что.

- А о чём вы ещё говорили со Всеблагим? – интересовалась женщина.

- О всяком, - отвечает ей Андрей Николаевич, он не хотел больше от неё это скрывать и сообщил ей: - Пророк благословил мой отъезд.

- Благословил? – Жанна знала, о чём Горохов будет говорить с пророком, но всё равно было заметно, как она расстроилась. – И когда вы уезжаете?

- Завтра, – отвечал он ей. – Но как я вам и говорил, я вернусь через месяц, мне же ещё нужно закончить процедуры.

Его куратор покивала головой: да, я понимаю. И тогда он быстро обнял её за плечи: не грустите, Жанна.

В этот день он не сильно усердствовал на тренажёрах. А вот на закате, после заряда, пострелял вволю. Вернуть навыки в стрельбе можно только упражняясь. Вот он и стрелял.

Пока, как и в прошлые разы, Горохов упражнялся в стрельбе из посредственной винтовки и пистолета, сопровождавший их всё тот же охранник большого интереса не проявлял, но когда бывший уполномоченный достал из чехла новое оружие, снарядил его и сделал два первых выстрела, он заинтересовался. Уж очень необычен был звук последних выстрелов. Было уже достаточно темно, и чтобы рассмотреть, охранник подошёл к Андрею Николаевичу на пять метров. И, кажется, первый раз заговорил с ним, не повышая тона:

- Интересный звук.

- Согласен, - отвечает бывший оперуполномоченный. И снова нажимает на спуск:

Тффф… Тффф…

- Больше слышно, как механизм работает, чем сам выхлоп.

Так и было. Мася дала Горохову всего один ящик патронов к «Валу». В ящике было всего шестьсот шестьдесят штук. Патроны были дорогие, «9х39», в отличие от самого оружия сделанные сейчас где-то на севере. Но уже по лаку и обработке, по отличной прозрачной гильзе можно было судить об их цене. Так что начальницу безопасности убежища можно было понять. И поэтому Горохов патроны берёг. Ещё он забрал из арсенала пять пустых магазинов, каждый под двадцать патронов. Но с собой Андрей Николаевич снарядил всего два.

Сначала Горохов стрелял по кактусу, что рос от него всего в двадцати пяти метрах. Он сделал шесть выстрелов, каждым отрывая от растения небольшой кусок.

«Отлично!».

Потом перевёл взгляд чуть дальше. В эту ночь луна поднималась позже, чем в предыдущую, да ещё и облака налетели… В общем, ему пришлось даже немного приглядываться к растению, что росло метрах в сорока пяти от него. И лишь «настроив» глаза, он стал целиться в самый высокий побег, в самый его краешек. Целился долго, секунд десять, и потом, замерев, плавно нажал на спуск.

Тффф… Звук короткий, металлический, чуть похожий на звук плевка.

Было темно, но даже в этой тьме Горохов разобрал, как от того самого побега, в который он целился, отлетел кусочек.

- Вы попали? – поинтересовался охранник, который так и стоял теперь рядом с ним.

И его вопрос не удивил Андрея Николаевича: с точки зрения обычного человека, Горохов стрелял куда-то в темноту, в чёрную степь.

- Попал, - отвечает охраннику бывший оперуполномоченный, а потом говорит и ему, и Жанне: – Отойдите от меня на пятьдесят шагов.

- Отойти на пятьдесят шагов? – переспрашивает женщина. Она не понимает, что он задумал, но делает то, о чём её просят. Молодой охранник тоже отходит.

Тогда он снова берёт на прицел всё тот же кактус, снова целится, но уже не так долго…

Тффф…

Он снова попадает – ну, это понятно, цель уже пристреляна. Но сейчас его интересует другое, он оборачивается и кричит:

- Кто слышал выстрел?!

- Ну, я… немножко! - кричит в ответ Жанна. – Но это скорее потому, что я его ждала! А так… если бы не знала этого звука…

- Звук слабо различим, - чётко рапортует охранник. – Саранча почти полностью его забивает.

В общем, Горохов на это и рассчитывал. Ближе к полуночи саранчи станет ещё больше. И пусть у даргов слух лучше человеческого, как утверждают некоторые, раза в два, но в полночь, если стрелять метров с шестидесяти-семидесяти, за шумом ночной степи звук будет почти не различим, и даже если кто-то особенно «ушастый» и уловит необычные вибрации воздуха, то угадать место источника за стрёкотом тысяч крыльев он точно не сможет.

«Ни звука, ни пламени… Смерть из пустоты. Да, хорошее оружие, что уж тут говорить, хорошее…».

Андрей Николаевич ещё пару раз просил своих спутников послушать звук выстрела на других дистанциях. Они отходили и слушали, подтверждая правильность выводов бывшего оперуполномоченного.

Вот только патронов к «Валу» было мало. Ему ящика три бы, и пару свободных дней, вот тогда он смог бы по-настоящему им овладеть. Но, как говорится: научись радоваться тому, что есть. И в эту ночь Андрей Николаевич расстрелял всё, что взял с собой.

Когда они вернулись, Горохов чувствовал усталость, но он был доволен и стрельбами, да и прошедшим днём в целом. Он пошёл в свою малюсенькую комнатушку, а Жанна присела на стул и вежливо отводила от купающегося мужчины глаза. Андрей Николаевич чувствовал, что она немного расстроена. Скорее всего тем, что он завтра уезжает. Нет, он отдавал себе отчёт, что её настроение может быть таким, потому что завтра ей дадут другую, не такую важную работу. Он кое-как вытерся и прошёл к своей узкой кровати, уселся поудобнее под едва ощутимую струю кондиционера и сказал:

- К исследованию готов.

Женщина, чуть улыбнувшись, подсела к нему, придвинулась поближе и стала сначала гладить его по бедру и по животу, кажется, теперь женщина не очень торопилась начинать, в прошлый раз она была и смелее, и веселее, и энергичнее. И тогда он спросил:

- Жанна, а кем вы были, пока вам не поручили работать со мной?

- Я была лаборантом, - рассказывает ему его куратор. – Я занималась разделением белков, – её рука тем временем приближалась к нужному месту всё ближе. Но сама женщина была всё так же невесела, может быть, даже грустна.

- Интересная работа?

- Нет, не очень, - отвечает она, наконец принимаясь за дело. – Кропотливая, немного нудная.

- Жанна, - Горохов решает немного… взбодрить женщину.

- Что? – она глядит на него, а её рука тем временем добралась до нужного места и приступила к «исследованию».

- Снимай-ка свой комбинезон.

Куратор подняла на него немного удивлённые глаза, рукой по инерции продолжая «исследование»:

- Ну, это не этично, я же вам объясняла…

Но он уже всё решил для себя:

- Плевать мне на этику, я тебя хочу, снимай одежду, - и так как она сидит в явной нерешительности, он спихивает её с кровати и говорит весьма настойчиво:

- Ну, давай… Мы никому об этом не расскажем, это будет нашей с тобой тайной. Давай… Вставай, вставай, снимай с себя всё.

Она стоит у кровати, скидывает обувь и начинает расстёгивать пуговицы – и всё стесняется, что ли:

- Мне тогда помыться надо, – она наконец снимает комбинезон.

- Не надо, поздно уже, раньше нужно было мыться, а теперь уже некогда, иди сюда ко мне.

***

Утром она была поживее, ходила с ним ещё раз к Масе, пытались выпросить ещё патронов. Но к «Валу» начальница безопасности ему патронов не дала.

- У меня всего два ящика осталось, – сказала Мася как отрезала. А потом поинтересовалась: - Ты, что, собираешься винтовку мою и пистолет забрать?

- Да, - отвечает Андрей Николаевич и показывает ей на свой рюкзак. – А это я хочу оставить у вас.

Там, в рюкзаке, его револьвер с кобурой, очки «Спектор», отличный респиратор с встроенным компрессором, в котором можно бегать, и ещё всякие дорогие и хорошие вещи, в том числе компас, аккумуляторы, часы, рации, прицел, удобная и лёгкая фляга и даже его обрез… Всё это, включая хороший рюкзак, он решает оставить здесь. У этого нового Горохова, с новой кожей и новыми глазами, не должно быть ничего, что могло как-то увязать его с тем старым Гороховым, который когда-то служил в Трибунале. И он говорит:

- Ещё мне не помешала бы другая одежда и обувь, не новая и самая простая. У вас есть что-нибудь?

У начальника безопасности, конечно, всё это есть. И он выбирает себе выгоревшую, уже почти белую штормовку до колен, с большим количеством карманов; старый, но ещё очень крепкий пояс из брезента; длинный нож; немного стоптанные ботинки на толстой подошве и, на казацкий манер, обмотки к ним, в просторечии «собиратели клещей»; простые и прочные брюки, рубаху из тонкой ткани и кепку с козырьком и затылочным платком. Самые простые очки и самый простой респиратор. К этому костюму отлично подходила винтовка «Ляо Вин. Тип-62» и кобура с небольшим пистолетом «девятка» на поясе. Вот так и выглядел обычный небогатый степняк или казак из кочевых. Простой холщовый мешок за плечами, простая фляга. В общем, Горохову понравился его новый вид. Даже то, что рукава штормовки были ему чуть коротковаты, не портило общего впечатления.

«Так даже лучше».

- Подпиши здесь, - произнесла Мася в конце и протянула ему планшет со стилусом. Горохов поставил свою закорючку, подтверждающую, что все вещи, включая оружие и патроны, он получил. Оказался немалый такой список. А потом начальница безопасности убежища произнесла, забирая у него планшет:

- Жанна, веди его в канцелярию ко мне, выпишем ему хоть какую-нибудь бумажку. Я дверь закрою сейчас и приду, пусть его пока фотографируют.

Это была неплохая мысль. Они прошли по коридорам туда, где Андрей Николаевич ещё не бывал. Там их ждал молодой паренёк лет пятнадцати, он сказал, что уже получил от Маси распоряжение и готов приступить к делу. Горохова он для начала сфотографировал. Потом нашёл потёртый и засаленный бланк удостоверения личности. Первое удостоверение в своей жизни бывший оперуполномоченный получил именно на таком бланке. Где-то в самых далёких дебрях такие бланки ещё ходили.

- Какую фамилию писать будем? – поинтересовался паренёк, глядя на Андрея Николаевича.

А тот в свою очередь взглянул на своего куратора; вчера ночью, во время незапланированных совместных «исследований», он был с нею на ты, но сегодня она начала обращаться к нему на «вы», и он тоже стал с нею «вежлив».

- Жанна, а какая у вас фамилия?

- У меня? – удивилась женщина. – Толстых.

- Ну вот, так и записывайте. Толстых.

- А имя? – парень стал аккуратно выводить буквы на бланке.

- Михаил, - назвал бывший оперуполномоченный первое пришедшее ему в голову мужское имя.

- А откуда вы? – продолжает спрашивать писарь, не отрываясь от дела. – Место проживания.

Горохов подумал немного и нашёл местечко, которое вот так сразу никто не сможет проверить:

- Пишите «Лысьва».

- Лысьва, - записывает молодой человек. – А какого вы года?

- Жанна, как, по-вашему, сколько мне лет? – Андрей Николаевич снова взглянул на своего куратора.

И та ответила сразу и весьма уверенно:

- Тридцать.

Горохов усмехнулся и поправил её:

- Мне тридцать четыре.

Глава 31

Два грузовика шли на Серов, там должны были грузиться; чем грузиться, бывшему оперуполномоченному не сказали. Да он и не особо интересовался. Начальник конвоя, серьёзный человек лет сорока по имени Саша, спросил у него:

- Как тебя величать, брат?

- Михаил, – назвался Горохов. Нужно было привыкать к новому имени.

- Зови меня Саша. Брат Михаил, у нас в кабине нет места, нас там трое, во второй машине то же самое, - поясняет начальник конвоя, - но у меня в кузов выходит воздуходув из кондиционера.

- Меня это устроит, – говорит ему Андрей Николаевич.

- Там несколько мешков, можешь устроиться с удобствами, тем более в кузове безопаснее, - усмехается Саша. – Ты же знаешь, что первые пули всегда летят в кабину.

- Тут, у обители, место тихое, – понимает Андрей Николаевич. – Тут людоеды должны появляться систематически .

- Они и появляются. Но у Маси есть наёмная бригада из бывших военных, они из внешних (Горохов уже понимал, что так жители убежища зовут людей из внешнего мира), ребята очищают от них окрестности и, главное, – наш путь до большого тракта, но ты же понимаешь, что за всеми всё равно не уследить. В общем, некоторый риск есть…

«Тут всё сложнее, чем я думал: и конвои нужно проводить в убежище, и окрестности контролировать. На самом деле обитель пророка – это серьёзная организация и, судя по всему, процветающая».

Они вместе с Сашей залазят в кузов грузовика, и тот показывает:

- Вот, это один из выводов кондиционера, мешки сложишь сюда, под него, и будешь ехать с комфортом.

- А что это за ящики? – указывает Горохов на два небольших ящика. На них нет никаких надписей, но они из прочнейшего пластика и надёжно заперты.

- Эти? – начальник конвоя, кажется, не хочет говорить. – Они тебе не помешают.

- Конечно, не помешают, - соглашается бывший оперуполномоченный. Но оперативник всё-таки берёт в нём своё. – А куда вы идёте? Конечная точка?

- Есть там, севернее Серова, одно местечко, - отвечает Саша.

«Севернее Серова одно местечко? Севернее Серова начинается болото. Видно, ящички пойдут ещё дальше. На севера. Интересно, что в них такого, что может заинтересовать северян?».

Но, конечно, произносит он другое:

- О нет, мне туда не нужно, я тогда выйду где-нибудь на большом тракте.

- На тракт мы выйдем у Новой Ляли.

- Вот и отлично, там я и сойду.

На том и порешили, и уже через полчаса два грузовика покинули обитель. Горохов из нескольких мешков устроил себе удобное место под кондиционером, но когда машина покатилась по степи, он всё-таки перелез поближе к ящикам. Да, прочный пластик, надёжные замки, всё как он и думал. Только вот ящики оказались достаточно лёгкими. Едва ли не пустыми.

«Интересно… Груз лёгкий, но объёмный и, судя по всему, ценный. Везётся на самый, самый край к болотам. Конечно же, к северянам. Куда ещё? А сама обитель – место очень и очень богатое, позволяющее себе большое количество людей и даже найм бывших военных для контроля окрестностей, в обители куча еды и оборудования, в общем, всего, что производится на севере. Откуда у пророка столько денег? Ну, внешняя паства добывает ему деньги. Допустим… А что сама обитель может продавать на север? Что производит обитель? Обитель – это большой исследовательский комплекс, а ещё комплекс по переработке биоматериалов… Где-то в этом и ответ».

А бывший Андрей Горохов, ныне же Михаил Толстых, на этом свои расследования и закончил. Он снял и вывернул наизнанку свою штормовку, уселся на мешки, достал из мешка иголку с ниткой и нож и стал пришивать к левому рукаву потайной карман для своего оружия, для пистолета. И тут, под тентом кузова, в полумраке, он всё отлично видел и легко управлялся с иголкой.

«Всё-таки хорошие глаза мне сделал пророк».

До Новой Ляли они добрались ночью. Вернее, машины вышли на тракт на полкилометра севернее её. Но это его не пугало. Так даже лучше. Когда Горохов попрощался с мужичками, один из водителей-охранников произнёс:

- Во имя будущего, брат.

- Именем его, - откликнутся Горохов, и странное дело, теперь это не казалось ему нелепостью, какой-то забавой или пустым ритуалом. Он, проведя, по существу, не так уж много времени в обители, понял, что люди в это верят, что живут этим. И что люди там в принципе неплохие. Так что теперь он отвечал им без фиги в кармане и без ехидной внутренней ухмылочки.

Огни городка были справа от дороги. А по дороге катили грузовики, поднимая пыль. Он выспался и был полон сил.

***

Из-под жалюзи одного из окошек библиотеки, из жилой комнаты, пробивался свет.

«Время скоро двенадцать… Чего это мы не спим?».

Он проходит ещё раз возле окна, прислушивается. Но в ночи скорее можно услышать рёв моторов с далёкого тракта, чем разговоры за окном с хорошими уплотнителями. В общем, делать нечего, и он тихонечко стучит в окно. Там сразу мелькнула тень: значит, и вправду не спят, услышали.

Тень подходит к окну, поднимаются жалюзи, за стеклом женщина, а Горохов специально не прячется, пусть она его увидит. Он кивает ей в сторону двери: открой. И сам идёт туда.

Она стоит за дверью, но не открывает, видно, боится, и тогда Андрей Николаевич говорит негромко:

- Во имя будущего.

Слова магические. Тут же дверь раскрывается. Свет падает из её спальни в прихожую, Вероника в одной тонкой рубахе, ему хорошо видно её фигуру на просвет.

- Я не одна, – сразу произносит женщина. – У меня клиент. Вам нужен ночлег?

Бывший оперуполномоченный стягивает респиратор, но очки не снимает. Он принюхивается: пахнет табаком, а от неё водкой:

- Нет, ночлег мне не нужен. – отвечает он. – Один человек сказал мне, что я могу забрать у вас мотоцикл.

Она замирает и молчит, кажется, пытается его разглядеть в темноте. И тогда Горохов молча идёт в её спальню, чтобы ей было его видно. А там за столом мужчина в одних брюках, на столе нехитрая еда и полупустая бутылка хорошей водки. Мужчина держит в руке обрез. И тогда Горохов поднимает руку:

- Друг, не волнуйся, я здесь просто забрать у Вероники одну вещь, заберу и уйду.

- Ну хорошо, раз так, - мужик на всякий случай всё равно оружие не опускает. Ну и ладно, он с половины бутылки не должен быть слишком пьяный, чтобы начать палить. Вероника тоже тут, на ней, кроме рубахи, и вправду ничего нет. Она ещё в первую их встречу показалась ему привлекательной… Теперь же женщина стала для него еще интереснее. И она разумно хочет избежать конфликта и произносит:

- Пойдёмте, поговорим в другом месте.

Вероника, как есть, выводит его в сарай, мотоцикл по-прежнему там накрыт тряпками, женщина даже не включила свет, а Горохов сразу начинает снимать тряпки со своего транспортного средства.

- А вы кто? – наконец она включает свет, чтобы видеть, что он там делает в темноте.

- Андрей Николаевич Горохов сказал мне, что я могу забрать мотоцикл у очаровательного библиотекаря Вероники в Новой Ляле, - отвечает бывший оперуполномоченный.

- Но он мне ничего о том не говорил, - отвечает ему женщина. Она внимательно разглядывает его и, кажется, её удивляет то, что он не снимает солнцезащитных очков.

- Не волнуйтесь, - Горохов снимает перчатки, проверяет кран бензонасоса и берётся за ручку газа, - если Горохов вдруг спросит, скажете, что его мотоцикл забрал Михаил Толстых. Он всё сразу вспомнит, – после этих слов Андрей Николаевич усмехается.

Он отводит ножку кикстартера, пару раз её нажимает, чтобы бензин попал в стартер и, чуть поддав газа, с одного нажатия заводит мотор. Конечно, это же был его мотоцикл.

- И всё-таки, знаете… - Вероника подходит ближе. Видимо, она всё ещё не очень хочет отдавать ему его же мотоцикл. Что она там думает, что Горохов вернётся, что ли? Или, может, у неё на этот мотоцикл уже есть свои планы?

Горохов бросает акселератор, и мотоцикл сразу переходит на самые низкие обороты, он едва урчит, а бывший уполномоченный лезет в карман и достаёт оттуда монету, показывает ей одну сторону: вот, смотрите. Женщина подходит ближе. Он не стал ей показывать паука, чтобы не удивлять её, а показал сторону с девизом, но и этого ей хватило. Она поняла, что мотоцикл он у неё всё-таки заберёт.

- А где же хозяин мотоцикла? – Вероника стоит рядом с ним, через тонкую ткань рубахи видны соски на её вполне себе заметной груди.

- Не знаю, - Горохов прячет монету, - у него какие-то дела со Всеблагим. Кстати, ваш клиент там не остынет без вас? – он начинает укладывать свой мешок и винтовку на багажник мотоцикла.

- Не остынет, – женщина идёт к двери, отпирает запоры, открывает дверь и остаётся стоять у неё.

- Во имя будущего, - произносит Горохов, садясь на мотоцикл.

- Во имя будущего, - откликается она.

Он выезжает на улицу, едет на малых оборотах и понимает, что может снять очки. Снять очки и выключить фару. Да, ему хватает света, чтобы на небольшой скорости ехать, не пользуясь фарою. Это в ночной степи большой плюс.

«Всё-таки хорошие глаза мне достались».

Правда, фару и габариты на трассе пришлось включить, а очки надеть, так как от большегрузов летел песок с пылью и даже камни, и он понял, что ему нужен его «Спектор» или надо купить для ночной езды ещё и очки с незатемнёнными стёклами.

И тут, на дороге, ему первый раз пришла в голову одна мысль… Это всё из-за мотоцикла. Транспорт всегда давал ощущение свободы. Вот и в этот раз. Там в убежище, эта мысль почти не посещала его, а здесь, на пыльном тракте, она не могла не прийти.

«А должен ли я что-то пророку и всем людям из убежища? Спасибо, конечно, за то, что руку вырастили и новые глаза, за то, что от грибка излечили, но ведь и я им привёз кое-что ценное. Они меня вообще хотели на пробирку с веществом обменять! Что я им после этого ещё должен? У меня новая внешность, может быть, Наталья деньги ещё из тайника не достала. А если даже и достала. Что я, денег себе не заработаю? Заработаю и уйду на север, есть персики. А уж как это будет – всё равно. Получится – так официально, с визой. Нет, так по Камню или по болоту. Если туповатый Шубу-Ухай людей не один раз на север проводил, то я уж как-нибудь тоже смогу в райские места перебраться».

Да, эта мысль была, конечно, интересной, вот только… Что ему делать через пятнадцать лет? Ехать в убежище к пророку: давай, продлевай мне жизнь. А зачем ему это? Нужно будет снова искать реликт в степи. Снова идти в блок, к бассейну? А будет ли он там через пятнадцать лет? Сможет ли он вообще войти в здание?

Или плюнуть на всё и прожить радостно оставшийся срок, да и помереть спокойно. Но Андрей Николаевич понимал, что это сейчас он может так спокойно об этом рассуждать, а вот когда будет подходить срок… хрен его знает, будет ли он спокоен. А ещё ему нужно было через месяц пройти процедуры со стволовыми клетками… В общем, мысль про то, что он ничего пророку не должен, пока откладывалась. На месяц как минимум.

***

До рассвета он миновал Тёплую гору, хотя и подумывал туда заехать, выяснить что там и как. Но не теперь, сейчас он торопился. А к семи часам утра, когда уже через столбы пылищи угадывалась Гремячинская застава, он свернул в степь с тракта, что вёл на север, и поехал почти ровно на запад, к реке, чуть севернее тех мест, где кочевал кош Ходи-Ноги. И уже к шести часам вечера он был почти у берега реки. Места эти были абсолютно безлюдные; пока ехал к реке, Андрей Николаевич не нашёл ни одного напоминания о людях; только приблизившись к воде, он поймал переговоры капитанов лодок. Бывший оперуполномоченный близко к реке подъезжать не стал, чтобы его никто не увидал с воды. Ещё час ему пришлось ехать вдоль берега, прежде чем он нашёл то место, где его высадил капитан Бородин. Нашёл он и нужные ему камни. Ради этого он сюда и ехал от самого убежища, ради этого и торопился.

Он, остановив мотоцикл, спрятал его под камнями, попил воды, потом походил немного по округе. Залезая на барханы, глядел по сторонам, но ничего, кроме утренних следов сколопендры, опасного не приметил. И только убедившись, что вокруг никого, полез на камень. В прошлый раз, когда он был без руки, ему пришлось тут помучаться. Но теперь он залез без труда.

Слава Богу! Его сокровище было на месте; да и куда оно могло деться, в этой пустыне? Андрей Николаевич берёт контейнер с пробирками и спускается с камня.

Все пробирки на месте, он достаёт их из контейнера, стирает с них пыль и разглядывает. На вид всё в порядке… у четырёх, кроме одной.

«Вот зараза!».

Он на всякий случай протёр эту пробирку ещё раз, но ему всё-таки кажется, что вещество в ней чуть-чуть помутнело. Бывший оперуполномоченный даже поднимает её и смотрит через вещество на солнце. Но так и не может разобраться. Только взяв ещё одну и опять поглядев на солнце через две одновременно, он находит различия.

«Да, кажется, одна едва заметно, но потеряла прозрачность. Видимо, это была та пробирка, что была в углу контейнера, и ей солнца попадало меньше, чем остальным».

На всякий случай после этого он просмотрел все остальные пробирки с реликтом, но четыре из пяти были в порядке. Он снимает с пробирок крышки, так как прекрасно помнит слова пророка: первожизни нужен азот.

«Пусть она хоть чуть вздохнёт».

Ставит пробирки в блок, блок разворачивает к заходящему солнцу; первожизнь «дышит» азотом, Михаил Толстых, бывший Андрей Горохов, просто глядит на закат. Скоро он снова закроет эти маленькие ёмкости. День сегодня был не очень жаркий, но заряд всё равно придёт. До него реликт может постоять открытым. Это где-то минут сорок-пятьдесят.

Когда пришло время, он закрыл пробирки, упаковал их обратно в контейнер, спрятал его под штормовку, подвязал кепку и стал ждать заряда.

Андрей Николаевич решил не слезать с камня, когда начала опускаться ночь. Пауки не очень любят камни, да и клещи тоже. А места, чтобы выспаться, тут было предостаточно. У камня была один минус, твердовато спать, но лучше спать на твёрдом и горячем камне, чем на мягком песке с пауками. Он поужинал, положил себе под руку обрез и заснул, привалившись на рюкзак… Быстро и крепко. Тем не менее, спал он очень чутко и сразу почувствовал лёгкие прикосновения к себе. Приоткрыл глаза: пусть это будет саранча, она может укусить, но не так уж и сильно. Но это оказался крупный и упитанный геккон сантиметров двадцать пять длиной. Он быстро прополз по обмоткам бывшего оперуполномоченного почти до колена и… липким языком молниеносно ухватил большого клопа. Жареные гекконы – вкусные. Но на этот раз Горохов, конечно, не будет его трогать. Бывший оперуполномоченный поглядел по сторонам, затем на небо, усыпанное звёздами. Стояла безветренная ночь. Месяц сиял в небе. А в воздухе висел шум от крыльев десятков тысяч насекомых. Горохов ещё раз удивляется тому, как хорошо он сейчас всё видит. Андрей Николаевич не шевелится, и геккон не уходит с его ноги, замер и как будто ждёт следующего клопа, в лунном свете поблёскивает его красивая кожа.

«А у меня глаза твоих больших родственников, дружок».

Горохов смотрит со своего камня: он всё отлично видит на десятки метров вокруг: объевшегося козодоя, усевшегося на старый куст колючки невдалеке, а ещё саранчу, шуршащую в воздухе, редкого мотылька, ищущего падаль, видит ещё одного геккона, выглядывающего из щели рядом с его рюкзаком. Андрей Николаевич не мог вспомнить такой ночи, когда чувствовал себя в степи так спокойно. Он был так безмятежен, как будто лежал в своей постели у себя дома, и наслаждался видом. Горохов не был до конца уверен, но полагал, что он стал видеть ещё лучше, чем в прошлые ночи во время стрельб. Может, сейчас было светлее, но… ему казалось, что всё-таки у него стало выше восприятие ночной картинки. Он снова глядит на геккона, что с одной его ноги перелезает на другую. Бывший оперуполномоченный даже может разглядеть его чёрные коготки.

Некоторое время он любовался всем, что его окружает, а потом заснул и спал, просыпаясь несколько раз от того, что гекконы снова ползали по нему, собирая клопов или ловя саранчу. Бывший уполномоченный был вовсе не против такого симбиоза.

На рассвете он забрал из контейнера одну пробирку, помутневшую. Осталось в блок-контейнере четыре. Сам контейнер он прикрепил к камню ещё лучше, чем в прошлый раз – теперь-то у него было две руки – и проконтролировал его положение. Он хотел, чтобы солнце попадало на все пробирки в контейнере, чтобы исключить возможность помутнения.

После этого он позавтракал, выпил литр воды, спустился с камня, оглядел свою одежду на предмет клещей и завёл мотоцикл. Теперь он ехал на север, в Березняки, но, странное дело, бывший оперуполномоченный не мог сказать, что едет домой. Потому что не знал, где теперь его дом. Да, не знал.

Глава 32

Вечером он уже был в Железнодорожном. Тут Михаил Толстых из Лысьвы снял самый дешёвый номер, что смог найти. Деньги у него были, но небогатый степняк не мог снимать хороший номер просто из бережливости. Вот только мылся постоялец, не жалея воды, после чего хорошо выспался. А вот утром, когда ещё не было и четырёх, степняк позавтракал в пустом кафе при гостинице, опять не сильно экономя. Взял себе целый бок печёной дрофы с хлебом и чаем. Дорого, но вкусно и калорийно. После ночи, проведённой в кровати, Андрей Николаевич чувствовал себя полным сил. Давно уже с ним такого не было. Кажется, ему и вправду было не больше тридцати пяти. Может быть даже, как решила Жанна, лет тридцать.

Перед тем как поехать дальше, он зашёл в аптеку, купил самую маленькую склянку с витаминами от проказы и новые, с почти простыми стёклами, очки для езды ночью. Витамины, там их было немного, бывший оперуполномоченный закинул в рот сразу все, в общем-то он купил их из-за небольшой стеклянной ёмкости. Она и была ему нужна.

Через час он уже миновал Березняки и был на восточной окраине Соликамска. Тихие места, где проживали люди среднего достатка. Тут Михаил Толстых по объявлению нашёл себе приют у одной немолодой женщины по имени Анна Сергеевна, сдававшей «комнату и стол» в своём доме. Старушка была на удивление здорова. Проказы и морщин на её лице не было. Да и одежда была у неё хорошая. Сразу видно, женщина с достатком.

Её домишко был удобным: во-первых, выезд из города – триста метров, а дальше степь; а во-вторых, мотоцикл можно было парковать во дворе дома, с улицы не видно. А ещё Михаил, охотник из Лысьвы, договорился с хозяйкой, что будет приехать и уезжать из дома, когда ему будет нужно. Хоть днём, хоть ночью. Анна Сергеевна была не против и звала постояльца знакомиться за чаем. Он ополоснулся с дороги, спрятал свой мешок в шкаф и вышел к хозяйке, которая уже накрыла стол.

- Михаил, так, значит, вы с Лысьвы? – интересовалась женщина.

- Оттуда, - отвечал он.

- А я что-то не знаю, где это, - не могла вспомнить она, наливая ему чая в чашку. А сама при этом исподволь рассматривает постояльца.

- Это на восток от Перми, - поясняет он. – Чуть на юго-восток.

- Ох, как далеко.

- Ну что же, неблизко, - соглашается Михаил.

- Там, наверное, и даргов много?

- Хватает, заразы этой, - постоялец берёт у неё чашку.

А женщина даже выделяет ему небольшой кусочек сахара.

- Михаил, а что же вы очки не снимаете?

- Знаете, в пустыне последний раз был, так мне зарядом очки сорвало, а запасных не было, - выдумывает постоялец. – Обжёг глаза мальца. Доктор дал капли и сказал походить пока в очках.

- О Господи, какая же у вас нелёгкая жизнь, – вздыхает хозяйка.

- Да уж, простой не назвать, - не спорит с ней Михаил.

- А в наши края по какому поводу?

- По торговому; у нас мужички паштета напекли, да эти подлецы скупщики раз в месяц к нам приезжают, обдирают нас, даже половины цены не дают, я вот и приехал узнать, кто тут может пару тонн паштета купить, а ещё пару центнеров вяленой дрофы, – охотно отвечает охотник из Лысьвы, но мысли его сейчас заняты совсем другим. Он пьёт чай с кусочком сахара, а сам думает, что ему делать. И решает, что первым делом нужно ему выяснить, что с деньгами. С теми деньгами, что он оставил своей жене.

«Есть они или нет. Нужно определиться, а оттуда уже и будем танцевать».

Но проверять, остались ли в тайнике спрятанные деньги, он решил ночью, а до ночи была ещё куча времени. И Горохов, поблагодарив хозяйку, поехал в город. Поехал без определённой цели, скорее осмотреться. Сначала проехал мимо своего дома; он не рассчитывал увидеть жену, но вот их машину у дома… надеялся. Но там её не было. Тогда он поехал к спортивному комплексу. Ну а где ей ещё быть, она очень любила бассейн, и он всегда оплачивал ей дорогой абонемент. Около модного спортзала было много машин, но среди них он свою не отыскал.

«Вот и где она может быть? Может, у кого-то из подруг?».

Но Наталья была не очень общительна. С кем-то она работала когда-то, с кем-то выпивала иногда… Но никого из тех женщин Андрей Николаевич практически не знал.

Позвонить домой? Нет, нет… Этот вариант он исключал полностью. Подумав немного, он решил доехать до школы, где учились сыновья Самары. Там на улице была группа подростков с пёстрыми рюкзаками и полными масками, раскрашенными невообразимыми рисунками.

«Новая мода какая-то у них!».

Попробуй ещё узнай среди подростков своих. Они курили, задирали младших и явно не торопились на уроки. В общем, вели себя, как и положено гарвардским подросткам. Он выкурил сигарету, разглядывая их, но так и не узнал среди них ни одного из своих.

Ну что же, осталось ещё одно место, которое Андрей Николаевич хотел посетить. Туда он и отправился.

Второй дом. Неприметное серое здание Трибунала. Когда бывший оперуполномоченный приезжал мимо, как раз открылись ворота и из них выехала неплохая машина. Но Андрей Николаевич, конечно же, не смог разглядеть, кто там внутри, за затемненными стёклами. А номер машины был запылён до неопределимости. Следовать за нею он не решился и уехал от Трибунала.

Он ехал мимо причалов, там было много лодок и много грузовиков. Машины везде, машины, машины… От них тучи пыли, не хуже, чем от заряда. Он уже и забыл, каким город бывал пыльным. В общем, везде бурлила нормальная суета мегаполиса. Бывший оперуполномоченный Андрей Николаевич Горохов исчез, а Большой Город даже не заметил этого, теперь даже найти тех, кто его знал, и то было непросто.

И тогда он заехал в одну из тихих рюмочных, где собирался самый простой люд. Люди Обители почти не пили и совсем не курили, так как считали подобные действия предательством пророка и жертвователей, но Горохов решил всё-таки немного всех предать, он заказал себе сразу три рюмки хорошей водки и закурил. Там же он и поел. Немного, и не очень вкусно, хотя Анна Сергеевна обещала ему бесплатный обед. И лишь потом поехал к своему месту проживания.

***

Бывший оперуполномоченный выспался и поужинал. Учитывая, что он не явился на обед, хозяйка еды для него не пожалела. Так что он хорошо поел.

- Михаил, и куда же вы сейчас? – интересовалась хозяйка, когда постоялец стал собираться из дому. – Уж заряд скоро.

- А, заряд, что заряд, нам ли его бояться… Ничего, поеду в степь, погляжу, может, дрофу найду какую, – отвечал Горохов. – Не пропадать же ночи зря.

- Ой, да ничего вы тут не найдёте, - заверила его женщина, - тут знаете сколько желающих, в каждом доме такой есть, у каждого ружьё, у нас кто дрофу добывает, тот на восток к Камню ездит, а это сто вёрст по предгорьям, день езды в одну сторону, там – да, там птицу добыть можно. Там и козодоя берут, и варана. Но туда одному лучше не ездить. Там и дарги иной раз таскаются.

Но постоялец не соглашается:

- И всё-таки поеду проедусь, погляжу, как тут у вас в предгорьях, всё одно выспался уже. Сейчас буду только без толку глаза в потолок таращить до рассвета.

Он взял собой всё своё оружие, включая «Вал» и снаряжённые к нему три магазина, но этот ствол он убрал в мешок: хоть приближался вечер, всё равно кто-то мог его увидеть. И ещё до заряда выехал со двора Анны Сергеевны.

До своего дома, вернее уже сказать, дома своей жены, он добрался в первых сумерках. И снова не обнаружил знакомой машины. Тут как раз и заряд налетел с запада, с реки. Прилетел, поначалу ещё слабый, принося с собой только пыль. Но, как считалось в агломерации, западный – самый плохой вид заряда, так как он приносил от реки поганую бурую пыльцу. Но Горохову прилетевший ветер с песком, грибком и пылью был на руку. Никто бы не стал удивляться, что этот степняк на мотоцикле притаился у угла здания. Теперь всем было понятно, что человек не просто тут торчит, а пережидает заряд. И он дождался своего. В конце, когда ветер стал уже затихать и пришла ночь, в одном из нужных ему окон загорелся свет.

«Ну… во всяком случае, кто-то там живёт».

Небогатый степняк из Лысьвы Михаил Толстых собирался выяснить кто именно, вот только не сегодня.

Глава 33

Оттуда он поехал в район под названием Чертёж. И выехав из агломерации, продолжил путь по заметённой песком дороге на север. Сначала ехал, не включая фару. Её свет был ему не нужен. И если честно, Андрей Николаевич даже получал некоторое удовольствие от езды без света. Но навстречу ему попался сначала квадроцикл, а потом и грузовик, и люди во встречном транспорте были явно удивлены неожиданно появлявшимся из темноты мотоциклом без света. Чтобы не травмировать народ и чтобы не привлекать к себе внимания, Горохов всё-таки включает ближний свет и габариты.

Вскоре на востоке появились огни. Он не сомневался, что это Кокорино. Бывший оперуполномоченный понял, что прибыл.

Камни. Думал, что с новыми глазами найдёт их сразу, но пришлось немного побродить по барханам, так как нужные ему камни здорово занесло песком. Когда взбирался на них, его немного напугал сумасшедший геккон, выпрыгнувший из щели.

- Вот дурак, - сказал Горохов со смехом то ли геккону, то ли себе, стряхивая ящерицу с руки.

Он взобрался на камни, осмотрелся, убедился, что никого нет вокруг, стал копать. Нашёл одну расщелину между ними. Песок он убрал за три-четыре удара штыком лопаты, а дальше пошла твёрдая, спекшаяся глина. С нею он чуть-чуть помаялся. Но и её Андрей Николаевич преодолел. Он ещё не добрался до нужного уровня, ещё колол сухую глину, но уже знал, что они там, на месте. Наталья их не забрала.

«Видно, не понадобились ещё. А может, забыла, где они. Она тогда была немного раздражена, беременна…».

В общем, он добрался до своего клада меньше чем за половину часа.

Олово и золото он забирать не стал, оставил и часть монет. А часть забрал с собой. Даже не стал считать сколько, разделил приблизительно поровну. Деньги сложил в мешок, который взял с собой на камни.

На тайник сгрёб колотой глины, нагрёб обратно песка, вряд ли кто полезет сюда на камни. Перед тем как спуститься к мотоциклу, решил ещё раз оглядеться… И увидел молодую сколопендру в пятидесяти метрах от своего мотоцикла. Дроф тут не было, во всяком случае бывший оперуполномоченный не видел ни одной цепочки следов этой птицы, пока ехал сюда, и поэтому сколопендра обшаривала камни, искала гекконов. Недолго раздумывая, он поднимает свой мешок и достаёт оттуда «Вал». Конечно, было безумием тратить драгоценные патроны, которые пойди ещё потом поищи, на сколопендру. Но уж больно ему хотелось себя, свой глазомер проверить на небольшой и юркой цели. Он откидывает приклад, снимает оружие с предохранителя, дёргает затвор и поднимает ствол, упирая приклад себе в плечо. Андрей Николаевич подавил в себе желание выстрелить сразу, подождал немного, не сводя со сколопендры прицела, вёл её. А она словно обнюхивала один из камней, висела на отвесной плоскости боком к грунту, болтая головой из стороны в сторону и заглядывая в щели. И он ждал, а потом тварь всего на секунду замерла…

И вот тут Горохов и нажал спуск.

Тффф…

Пуля пробила животное почти пополам, и обе половины упали с камня на песок.

«Живите, ящерицы».

Правильно, что не стал стрелять сразу. Не стал тратить патроны. Именно так он и хотел её убить. С одного выстрела, с одной пули. Горохов нагибается и поднимает гильзу. Она необычная, тут, в песках, найдёт кто, не дай Бог! После прячет «Вал» в мешок и спускается к своему мотоциклу.

Хозяйка не спит.

- Михаил, это вы? – спрашивает она из своей комнаты.

- Я, Анна Сергеевна, - откликается Горохов, проходя к себе в комнату.

- Вы только клещей мне не занесите, - у неё, кажется, бессонница. Женщине охота поболтать.

- Не волнуйтесь, я себя осмотрел, – он ставит винтовку к стене, начинает раздеваться. – Ни клещей, ни клопов на мне нет.

- Ну что, вы добыли дрофу?

- Даже следов птицы не нашёл, но убил сколопендру, – он закрывает дверь в свою комнату.

- А я же вам говорила, - не унимается старушка даже через дверь, - откуда тут у нас дрофы? Это надо в предгорья ехать.

Он не отвечает ей, но она продолжает:

- А вы что свет не включаете?

- Мне он не нужен.

- А кондиционер?

- Тоже; у нас на юге намного жарче, чем тут, я привык, обойдусь без него, – он решает закончить этот разговор. – А вот в душ я схожу, – и, зайдя в кабинку, включает воду.

Она что-то ещё говорит, но он уже не может разобрать её слов и думает о том, что и вправду кондиционер ему не нужен. Если температура не перевалит за тридцать пять градусов, он будет чувствовать себя вполне комфортно. Ван с пальцами-щупальцами не соврал про кожу.

Старуха поставила ограничитель на воду. Десять литров ему хватило только сполоснуться, после пришлось дважды бросать монеты в приёмник, и купание обошлось ему в десять копеек. Он бы ещё потратил денег и поплескался с удовольствием, но долгие водные процедуры степняку из Лысьвы были не по карману. Так что он вернулся к делам. Анна Сергеевна что-то там ещё бухтела из-за двери, но Горохов её не слушал. Он достал из мешка деньги и стал их пересчитывать, считал аккуратно, так, чтобы они не сильно звенели.

Тысяча двести семьдесят пять рублей, пяти и десятирублёвками. Хорошие деньги. Новая, ещё не потёртая медь. Потом он наконец улёгся. Лёг как был, без одежды. И, наверное, поэтому… стал думать о Жанне. Честно говоря, в его организме после метемпсихоза и вправду что-то произошло. Он стал чаще думать о женщинах. Стоило только оказаться в относительной безопасности, вот как теперь, и сразу приходили вспоминания. Вот теперь он вспомнил своего старательного и ответственного куратора… Он бы сейчас вообще не отказался от очередного мануального исследования в её исполнении. Он даже подумал о том, чтобы встать, одеться и поехать куда-нибудь – слава Богу, тут, в Большой Агломерации, мужчина без особого труда мог найти себе утешение как по сходной цене, так и по премиальной. Но всё-таки набрался в себе сил успокоиться, сейчас ему было попросту уже лень одеваться и куда-то ехать. Вместо этого он тщательнейшим образом моет ту склянку, в которой были витамины. И, достав пробирки с веществом, находит ту, в которой первожизнь казалась ему немного помутневшей. Бывший оперуполномоченный открывает её и отливает несколько капель реликта в склянку. Потом тщательно закупоривает все сосуды. Вот теперь всё, можно и спать лечь. Едва улёгся, стал думать о делах, что нужно было сделать завтра, и дела те были непростые. Так что подумать у него было о чём. А как только перестал вспоминать о женщинах, так сразу и заснул.

***

Андрей Николаевич приехал к школе задолго до начала уроков. И зря, так как тот, кого он ждал, появился только ко второму уроку.

Тимоха. Горохов узнал его по походке, он ходил, едва заметно подпрыгивая на каждом шаге, такой походки у потомственного казака быть не должно, они всю жизнь по песку ходят. Почему Тимофей стал так ходить – непонятно. Раньше все дети ходили в очках и респираторах, таких же, как и у взрослых, только раскрашенных. Теперь же большинство детей, что проходили перед ним, идя в школу, носили раскрашенные маски. Но даже в маске он узнал младшего сына Самары. Тот шёл с каким-то парнем и девочкой его возраста, видно, они вместе прогуляли первый урок.

- Тимоха! – окликнул мальчишку Андрей Николаевич, не слезая с мотоцикла.

Да, это был он; трое ребят остановились, все уставились на него, и Тимка спросил:

- Чего?

- Поди сюда, разговор есть.

Но Тимофей сразу не пошёл, а поинтересовался без особого любопытства:

- А ты кто?

- Михась меня звать. Я приехал в город по делам, Ходи-Нога просил меня к вам заскочить, вас проведать, – отзывается Андрей Николаевич.

Кажется, друзей Тимофея прозвище Ходи-Нога повеселило – они переглянулись, – но не его самого; мальчишка, повесив голову, пошёл к незнакомцу, а подойдя, спросил не очень-то вежливо:

- Ну, чего?

- В степи родственники интересуются, как вы тут.

- Да нормально мы, - бурчит Тимофей. И понимая, что этой отговоркой он не отделается, добавляет: – Да хорошо всё у нас, вот, - он кивает на школу. – учусь.

- Со второго урока? – уточняет Горохов. И тут же произносит: – Ладно, то не моё дело. Брат твой, Митяй, как он?

- Да нормально.

- У тебя, как я погляжу, всё нормально… А по-человечески сказать можешь? Что он делает? Учится или работать пошёл?

- Работу ищет, мотоцикл купить хочет и в охотники уйти.

- А инженер что?

- Да в командировке где-то… - нехотя продолжает парень. Видно, он не хочет какому-то чужаку говорить, что инженер уже давно не появлялся дома. Он делает всё правильно.

- А баба его, она вас хоть кормит?

- Кормит, кормит, - уверяет Тимофей. – Да всё нормально у нас.

- Ладно, атаман инженеру передал кое-что, деньги на вас. Где она сейчас, дома? Я ей отдать их хочу.

Горохов достаёт сигареты, предлагает Тимохе: у казаков в его возрасте мальчишки уже курят. Тот, конечно же, берёт из пачки одну.

Андрей Николаевич достаёт зажигалку, и они закуривают, Тима чуть сдвигает свою маску. Курит привычно, уже по-взрослому, и говорит спокойно:

- Да мне давай, я ей передам.

- Тебе? Ага, сейчас, - не верит ему Горохов. – Атаман сказал отдать инженеру или бабе его. Так где она? Дома или нет?

- Она в больнице, - отвечает Тимофей. – Рожает или, может, родила уже.

- А ты, дурень, даже и не знаешь? Что, не мог узнать? Трудно было сходить? Когда был у неё последний раз?

- Ну… неделю назад, – признается Тимоха.

«Неделю назад?!».

- И давно она в больнице? – Андрей Николаевич теперь не раздражается, уже злится.

- Да уж месяц, - отзывается парень.

«Месяц! Родила или нет, даже не поинтересовались. Наталья в больнице уже месяц, а они у неё были неделю назад. Олухи бестолковые!».

Горохов тут уже не сдерживается и, не долго раздумывая, лепит Тимохе хорошую оплеуху, так врезал, что у парня чуть маска в сторону не улетела… У казаков с этим делом всегда всё просто, так что Тимоха, в отличие от своих товарищей, которые замерли, увидав такое, не очень-то удивляется.

- Ты чего? – произносит он, но без особой злости.

Зато у Андрея Николаевича злости хоть отбавляй.

- Паскудники! Инженер пропал где-то, а он вас к себе взял после того, как мать ваша погибла. Он пропал, баба его на сносях, волнуется про мужа, волнуется про роды… Может, родила, может, померла, а вы и не знаете! Вам, даргам безмозглым, к ней и зайти некогда? Только кош свой позорите, зады вы вараньи, атамана своего позорите!

Парень молчит, даже курить перестал, у казаков оговариваться со старшими не принято, а то ведь и ещё можно схлопотать. Горохов переводит дух, успокаивается немного.

- Как бабу инженерову зовут, в какой она больнице?

- Наталья Базарова, а лежит она на Матросова, так клинка такая большая, красивая, сразу узнаешь, – отвечает Тимоха.

Горохов лезет в карман и достаёт оттуда две пятирублёвки.

- Еды купи, себе и брату; жаль, что ты мне попался, а не он, я бы ему как старшему получше, чем тебе, всё разъяснил бы.

- Спасибо, - бурчит Тимофей и сразу забирает деньги. Видно, что они ему и брату не помешают.

- Богу спасибо скажи, - поучает его Андрей Николаевич. И заводит мотоцикл. – Бывай, дуралей.

- До свидания, - мальчишка уже хотел уйти, но злость в Горохове всё ещё не утихла до конца, и он окликает его не по-доброму:

- Тимоха!

- Ну? - останавливается тот.

- Кош свой не позорь!

- Ладно, – бурчит парень.

- Ладно, - передразнивает его Андрей Николаевич и уезжает, всё ещё злой немного.

Глава 34

Зайти в клинику, чтобы узнать, что там с женой, он не мог. Торчать два дня у школы, и то было опасно. А уж интересоваться Натальей Базаровой – стопроцентный вариант попасть в поле зрения Трибунала. Приставить людей для слежки за женщиной на три месяца никакой бюджет не позволил бы, но подготовку медперсонала к появлению людей, интересующихся Базаровой, конечно же, провели. Нет, в клинику он не пошёл, но проехал мимо. И увидел на платной стоянке перед медучреждением запылённую почти до неузнаваемости машину. Свою машину. Да, Наталья всё ещё лежала в клинике.

«Судя по пыли на машине, месяц она там точно!».

Паскудники, мало он Тимохе навесил, нужно было врезать пару раз. Горохов снова злится. И уезжает от клиники. Едет и пытается вспомнить лицо своей жены. Нет, только образ спокойной и красивой женщины рисует сознание.

«Ничего, увижу – вспомню».

Теперь ему нужно подумать о другом. И он направляется на улицу Рябиновую, в богатый район, в кварталы красивых зданий. Там размещалось консульство Северной Конфедерации, комплекс зданий с единым входом. Вся улица перед фасадом консульства забита машинами, тут и мотоцикл негде приткнуть. Рестораны вокруг один дороже другого, бассейны, спортзалы, массажные салоны. Тут таким, как Миша Толстых, делать нечего, тем не менее он остановился недалеко от входа. Мотор заглушил, но с мотоцикла не слез. А охрана у входа уже его заметила, поглядывают: чего этому степному тут нужно.

Но Андрей Николаевич пока не сильно переживал по поводу охраны, он выискивал глазами человека. Нет, Горохов не знал, кого именно ищет, просто выискивал кого-нибудь из сотрудников консульства. Эти люди несильно отличались от богатых жителей Агломерации – если только женщины, северянок всегда можно было узнать по росту и стати. Их как будто отбирали в консульство, все они были высокими, стройными, привлекательными.

Можно было, конечно, пойти к проходной и попытаться связаться с кем-нибудь из северян официально, то есть оформиться, получить пропуск, заполнить кучу анкет, но на это могли уйти дни. Так что Андрей Николаевич, в поле зрения охраны, сидел на мотоцикле, курил и выглядывал людей, пытаясь угадать за очками и респираторами сотрудника консульства. Тут из консульства вышли два человека и сразу сели в автомобиль с консульским номерами.

Но он решил к ним не обращаться: во-первых, их было двое, а ему было желательно общаться с одним, а во-вторых, они, судя по всему, куда-то торопились. В общем, не лучший вариант для серьёзного и деликатного разговора.

«Подожду ещё».

Он докуривает сигарету и под взглядами охраны у входа закуривает следующую. И не успевает сделать и пары затяжек, как в проходной появляется ещё одна пара людей. Мужчина щёголь, может, и местный, а вот женщина с севера, это несомненно. На ней вызывающе обтягивающий синий комбинезон, подчёркивающий весьма притягательные формы, сапоги до колен, на лице замысловатая маска, у неё шикарные волосы цвета тёмный шатен, они ничем не накрыты. Бывший оперуполномоченный и их бы пропустил, но мужчина и женщина прощаются и расходятся в разные стороны, он идёт к своей машине, а она направляется в сторону Горохова. Но проходит мимо, кажется, даже не бросив взгляда на него, доходит до красивой жёлтой машинки и садится в неё… Андрей Николаевич как раз подумывает о том, что, возможно, эта женщина подходит для его задумки, а та тем временем закрывает дверь и снимает маску… Он даже через затемнённое лобовое стекло видит её и вспоминает это красивое лицо.

Элла. Лучше и придумать было невозможно.

Да, это она, и тогда Андрей Николаевич, не дожидаясь, пока молодая женщина пристегнёт ремни, заводит свой мотоцикл. И отъезжает от стоянки первый.

***

Горохов пропустил её вперёд, а потом на одной из тихих улиц догнал, и когда она притормозила на перекрёстке, поравнялся с нею и постучал в стекло водительской двери. Оно было сильно затемнено, и он не видел, что происходит в салоне, но стекло не опустилось, и тогда он постучал ещё раз, и на этот раз склянкой с веществом. А потом показал саму склянку, будучи уверенным, что на сей раз привлёк её внимание.

И вот только тогда стекло опустилось на пару сантиметров, и женщина сказала в образовавшуюся щель:

- Я ничего не покупаю.

- Элла, я ничего не продаю. Это вообще не тебе, это твоему начальству.

Она уже могла поехать дальше, но не поехала. Стекло опустилось ещё на несколько сантиметров, и на сей раз он увидел её глаза. Большие и выразительные. Они глядели на него пристально, словно пытались под его светозащитными очками и респиратором угадать его лицо. И через пару секунд она спросила:

- А что это?

- То, что вы давно ищете по всей степи, – отвечает Горохов. – Езжай в Институт Генетики и Общей Биологии, они дадут тебе заключение насчёт этого вещества. Потом можешь поехать к своему начальнику и сказать, что знаешь, где взять его целую пробирку, – он протягивает скляночку с первожизнью к приоткрытому окну.

И тогда стекло опускается ещё ниже, и её тонкие пальцы в дорогих перчатках берут склянку. Теперь он уже видит её лицо. Да, Элла прежнему хороша собой. А ещё она умная девочка, схватывающая всё на лету. Элла уже приходит в себя, начинает соображать:

- Хорошо, я съезжу в Институт. А как мне потом найти вас? Или вы найдёте меня сами?

- Дай свой телефон, я вечером позвоню тебе.

- Записать его вам?

Раньше, до перерождения, он бы попросил просто назвать номер, с уверенностью, что воспроизведёт его в точности, но теперь он с трудом вспоминал цифры и поэтому согласился:

- Да, запиши.

Сзади них уже две машины; красотка и степняк, общаясь, мешают проезду, но пока она пишет ему номер телефона, Горохов, обернувшись к сигналящим сзади, показывает: сейчас-сейчас, и получив наконец бумажку, крутит ручку акселератора и срывается с места. Обернувшись, он видит, как и её жёлтая машинка трогается вслед за ним и не спеша катит куда-то на запад. Возможно, к Институту, тот как раз в том направлении.

***

Он пообедал у Анны Сергеевны простой и сытной кукурузной кашей с жареным свиным салом, потом ополоснулся, но спать не стал, взял обе пробирки с веществом и вышел на двор. Делал вид, что занялся мотоциклом, но на самом деле выложил пробирки, сняв предварительно с них крышки, на солнце, а сам присел в тени. И думал о том, что старушка берёт с него лишнего. Слишком простая еда и маленькая комната, да ещё с нормированной водой, не стоят тридцати копеек в сутки. Но снять номер в гостинице за такие деньги в Агломерации было почти невозможно, а Горохов был без всяких натяжек настоящим богачом, так что он не собирался что-то менять. Посидел часик, пока пробирка лежала, дышала и питалась солнцем. А потом забрал вещество и пошёл к себе, отдохнуть немного.

Он дождался, пока пройдёт заряд, и с первыми сумерками поехал на юг, к порту, где в изобилии имелись разные небольшие кабачки и рюмочные для работяг и охотников. Там места были неспокойные, весёлые, но и затеряться там, в узких улочках и нежилых кварталах, было совсем нетрудно.

Горохов зашёл в одну из таких рюмочных без названия, но с яркими лампами над входом, и спросил у буфетчика, можно ли позвонить.

- Пятак, - тот кивал на телефон у стены.

Расплатившись, Андрей Николаевич подошёл к телефону и набрал номер. Трубку взяли почти сразу, и приятный женский голос прозвенел в динамике:

- Это вы?

- Это я, - а что он мог ещё ответить.

- Как вас зовут? Как мне к вам обращаться? – интересуется Элла.

- Да… неважно… - отвечает бывший оперуполномоченный.

- Хорошо. Неважно так неважно. Я живу на Родниках, – говорит молодая женщина. Самое фешенебельное место в Агломерации, от рюмочной с телефоном километров пятнадцать до него. И потом уточняет: – Вы знаете, где это?

- Да не очень, тут в вашем городе от домов и этих улиц голова может лопнуть, - врёт бывший оперуполномоченный, - ну да ладно, я найду как-нибудь.

- Ну отлично, тогда я вас жду, - продолжает Элла.

- А может, лучше на Рябиновой встретиться? – Горохов хочет прояснить обстановку. – Где Рябиновая, я знаю.

- Нет, - уверенно говорит молодая женщина. – Не нужно встречаться на Рябиновой, нам там могут помешать.

«Нам? Нам с тобой? Интересно… Кто же это нам может помешать в консульстве? Интересно, что она придумала?».

- Ну добро, я еду… - он делает паузу, и тут же как будто спохватывается: – Но ты, это, не думай там всякое, ты имей в виду, вещества со мной не будет. Я только поговорить к тебе еду. Так что…

- Я так и думала, - тут же отзывается она. – Приезжайте, нам есть что обсудить.

- Слушай… - он всё ещё не кладёт трубку, - а ты там одна, что ли, будешь?

- Да, я буду одна, - уверяет Элла. Она думала, что так успокоит незнакомца. – Только я и вы. Это моя квартира. Тут больше никого не может быть. Вы увидите двухэтажный дом номер тридцать два, он напротив ресторана «Звёздный», его вывеску вы никак не пропустите. Правая дверь от дороги. Там красивый звонок, в общем, найдёте, не ошибётесь.

- Ну а как… - тянет Андрей Николаевич, – твоё начальство, оно, что, про это не знает? Ну, про то, что мы с тобой встретиться должны.

- А зачем вам моё начальство? – не понимает молодая женщина.

- Ну, у меня к вам разговор важный, я кое-что… мне кое-что нужно от вас, – продолжает он «сомневаться».

Но Элле уже не терпится с ним встретиться, это чувствуется по её тону, она уже буквально уговаривает его приехать:

- Приезжайте, я жду вас, мы сядем, выпьем немного и всё обговорим, у нас будет время, чтобы обсудить все ваши условия. Уверяю вас.

«Значит, экспертизу вещества она провела. Но почему хочет встретиться не в консульстве, не при руководстве?».

- Ладно, еду.

- Я жду вас.

«Ждёт меня, ну что ж, пусть подождёт».

Горохов сразу покидает рюмочную и быстренько уезжает с той улицы. Заезжает в тёмный переулок, глушит мотор и некоторое время ждёт: не поедет ли кто за ним. Никого нет. Если телефон, с которого он только что звонил, и вычислили, то никого к нему прислать не успели.

Андрей Николаевич не сразу направляется в центр Агломерации.

«Я не местный, ищу эти Родники, так что пусть подождёт».

Он находит себе ещё одно тихое местечко, где заказывает рюмку водки, садится за столик и закуривает.

«Почему она не захотела встречаться в консульстве?».

Он находил лишь один ответ:

«Судя по всему, хочет провести это дело мимо своего руководства. Возможно, она даже не поставила его в известность насчёт вещества. Хочет купить у меня его втихаря и продать потом по достойной цене там у себя на северах? Ну, тогда её ждёт разочарование, – Горохов не собирался продавать вещество ни за какие деньги. – А может, собирается всё провернуть сама, то есть добыть вещество одна, чтобы не делить лавры с начальством. Да, тоже вариант рабочий».

В общем, гадать не было смысла; он выпивает водку, докуривает сигарету и выходит из кабачка.

И вправду мимо вывески не проехать. Ресторан «Звёздный» он знал неплохо. Приличная кухня, но из-за расположения цену в нём заламывали, совести не зная. Тут, на Родниках, все заведения так ломили.

Дом напротив: хороший домик, сразу видно. Со всех сторон утыкан кондиционерами и… камерами. Камеры тут на каждом доме, а в конце улицы – машина с муниципалами. Южная сторона дома выкрашена серебрянкой. Скоро двенадцать, а машин на улице – не проехать. Большой Город гуляет. Горохов не останавливается у дома, а проезжает ещё немного и находит место под парковку для мотоцикла. Обратно идёт пешком и, зная, что камера сейчас как раз направлена на него, подходит к двери и нажимает кнопку звонка. Он успевает нажать ещё один раз, прежде чем замок в двери щёлкает, и та открывается.

В общем-то, он ожидал, что Элла встретит его во всеоружии. Женском всеоружии. Молодая женщина была в белой, тончайшей, полупрозрачной рубахе на голое тело, застёгнутой снизу всего на пару пуговиц, и в маленьких шортиках. Её ключицы, ложбинка между грудей были, что называется, напоказ. Тёмно-коричневые, с медным отливом волосы до лопаток находятся в состоянии показного, тщательно продуманного беспорядка. Она могла гордиться своими волосами, далеко не каждая смуглая казачка в степи потягалась бы с нею в качестве и густоте волос. А вот косметикой молодая женщина не стала злоупотреблять. Не в клуб и не на приём всё-таки собиралась.

- А я вас жду, жду, думаю, уж не забыли ли вы мой адрес, – её голос не высокий и не низкий, чуть бархатистый. Она рассказывает с такой интонацией, как будто они старые знакомые. При этом женщина весьма приветливо улыбается ему.

- Да я заплутал малость, говорю же, мне тут у вас, среди домов, трудно ориентироваться: углы, повороты, углы… Перекрёстки ещё, у нас там такого нет, - он проходит, а она закрывает за ни дверь и говорит ему:

- Понимаю вас, - она улыбается. – Снимайте ваш пыльник.

Он соглашается, а Элла помогает ему снять штормовку и кепку, а потом продолжает:

- А очки…? Может снимете?

- Нет, - он боится, что она увидит, вернее, разглядит зрачки его глаз, а это примета, от которой не избавиться, как от шрама на лице. - Пока не буду.

Горохов ещё раз прикидывает её возраст: девятнадцать? Двадцать? Хотя он помнит, что в прошлые их встречи она говорила, что ей уже скоро тридцать.

«Да, она взрослая девочка».

В этом большой минус обмоток: когда нужно разуваться, их приходиться сматывать. Но молодую женщину не смущает его одежда и обувь. Она стоит рядом, ждёт и рассказывает ему о том, как лучше добираться до её улицы. Она непосредственна и общаться с нею будет нетрудно. А когда он снимал второй ботинок, бывший оперуполномоченный обратил внимания на её голени. Длинные, достаточно мускулистые икры. А под ними тонкие щиколотки и красивые ступни с педикюром. Да, она очень хорошо выглядит. Кожа, никогда не знавшая меланом, идеальные черты лица без намёка на морщины.

«Ей скоро тридцать, а на вид не больше двадцати. Никогда не поймёшь, сколько лет этим северянкам. Уж больно они наловчились улучшать себя… А может, они тоже проходят модернизацию?».

- Хорошо, - она продолжает ему мило улыбаться и понимающе кивает. Молодая женщина не настаивает: дурачок степной желает поиграть в загадочность и тайну – ладно, она согласна подыгрывать ему. – Пойдёмте уже в гостиную, я так не люблю выпивать одна, а вы всё не ехали, я уже устала ждать.

Он идёт за нею и смотрит на её зад. Маленькие шорты врезаются между безупречных ягодиц. Её попа и бёдра очень сексуальны, а ноги по-настоящему длинны. Горохов не может до конца вспомнить Люсичку в первые их встречи. Она всегда была для него эталоном красоты, но теперь то ли её образ подстёрся в его памяти, то ли Элла просто затмила тот великолепный корпус Церен.

Глава 35

Вино. По эту строну болот вермут – настоящая роскошь. Она сначала включает какую-то музыку, приятную и негромкую, потом берётся за бутылку и разливает вино в красивые тяжёлые стаканы, бросает туда лёд. Один стакан даёт Горохову.

- Давайте уже знакомиться. Как вас зовут?

- Михаил, - отвечает Андрей Николаевич. Он уселся в мягкое низкое кресло под кондиционер, перед ним, на уровне его колен, небольшой столик. Элла, отдав ему напиток, не отходит, стоит тут же и сама делает два больших глотка вермута из своего стакана.

«Ей нужно вещество, это понятно, судя по шортам и рубахе, очень нужно, так что травить меня у неё нет никакого смысла».

Бывший оперуполномоченный тоже делает глоток. А молодая женщина с интересом смотрит на него сверху вниз:

- Ну, как вам напиток? Вы ещё не пробовали?

Андрей Николаевич Горохов много раз пробовал дорогие вина. Но Мише Толстых это должно быть в новинку, он отпивает немного вина, делает вид, что думает о нём: странный вкус, а потом ставит стакан на стол перед собой и сообщает:

- Сладковато.

Вообще-то ему трудно сосредоточиться. В полушаге от него, только протяни руку, гладкая кожа мускулистого, великолепного бедра очень красивой женщины. Да, теперь он уже не сомневается, что в первую их встречу недооценил её.

- Сладко? – улыбается она, берёт его стакан и снова протягивает ему. - Подождите. Через несколько минуток лёд растает, и будет вкусно. Или вам лучше налить водки? – и она добавляет: – Я могу и водку пить.

Он берёт стакан:

- Нет, не надо водки, - он боится пить. – Я сюда для дела пришёл.

- Хорошо, - соглашается она, отходит и садится в кресло напротив. – Давайте тогда будем разговаривать. Расскажите, откуда у вас вещество, Миша. Откуда вы вообще узнали, что это такое? Откуда узнали, что его нужно привезти нам? Можете рассказать?

Это был вполне нормальный вопрос. Ему нужно было что-то сказать северянам.

- Откуда вещество? Из обгорелых труб, что растут прямо из земли. Это называется выход.

Молодая женщина кивнула: понятно. Она не переспросила, не удивилась, даже не стала узнавать, кто так назвал это явление и сколько раз он такое видел; видимо, знала что-то про эти чёрные деревья. Элла приготовилась слушать и устроилась в кресле поудобнее. Села, не сводя ног. И теперь северянка сидела прямо напротив него, и ему были видны не только соски её грудей под тонкой материей рубахи, но и шорты, плотно обтягивающее её тело в районе лобка. Горохов сразу поймал себя на мысли, что смотрит именно туда.

- Спрашивать, где эти обгорелые трубы, наверное, бессмысленно. Вы ведь не скажете?– понимает она и отпивает из стакана. Она, кажется, ждала его ответа, но бывший оперуполномоченный промолчал, и молодая женщина продолжила: – Тогда спрошу, откуда вы, Михаил, узнали, что из этих труб нужно собирать вещество и везти его к нам?

- Товарищ научил, - отвечает Горохов.

- А где сам этот товарищ? Почему он не приехал с вами? – в её голосе слышится интерес и какой-то подтекст. – Или он где-то в городе?

- Его больше нет, – сухо произносит Горохов. Он опять не удержался и взглянул на её шорты.

- Он погиб? – она стала серьёзна.

- У него была болезнь… грибок, с грибком в пустыне не выжить, - поясняет Андрей Николаевич. – Нам испортили машину, пробили мотор пулей… Дальше нужно было шагать по степи ногами… А с грибком много не нашагаешь…

- Грибок, – повторяет Элла. Ему показалось, что она сейчас скажет: да, я знаю, кто это был. Но северянка добавляет: – Очень жаль. А что он сказал вам про меня?

- Он сказал найти молодую женщину с коричневыми волосами, высокую и стройную. Сказал, что её будут звать Элла.

И вот тут он заметил, что она на секунду задумалась, в её взгляде отчётливо проступила настороженность.

- Высокая и стройная женщина с коричневыми волосами, - повторила она серьёзно. Полминуты назад это была девочка, едва распрощавшаяся с возрастом подростка. А тут вдруг искушённая женщина, намного старше её озвученных тридцати, внимательная и не очень-то добрая. – У нас в консульстве работает пять или шесть подходящих под это описание. Ко скольким вы до меня обратились?

- Ни к кому я до тебя не обращался. Ты была первой, - не соврал ей Горохов. – Ткнул наудачу – и сразу в цель.

- То есть вот так вот попали с первого раза? – она не очень верит его словам. Сомневается в них.

- С первого раза, – он отхлебнул вермута из стакана. Бывший оперуполномоченный не очень хорошо понимал, почему этот вопрос для неё так важен.

В общем северянка приняла его ответ:

- Ну ладно… Михаил, а этот ваш друг, он моё имя назвал… а не сказал, откуда меня знает?

- Он был не очень разговорчивый, - ответил Андрей Николаевич. Элла поднимает свой стакан: она уже всё выпила, в стакане остался один лёд, а Михаил Толстых глядит, как под её рубашкой двигаются соски.

Молодая женщина встаёт и наливает себе ещё, говоря при этом:

- Возможно, я его знала; я вообще обожаю неразговорчивых мужчин. Он ведь, как и вы, был из степняков?

- Да, был он из степных, - соглашается Горохов. Шорты совсем не скрывают обводов фигуры женщины, и он, не стесняясь, разглядывает её. А сам думает, что эта рафинированная горожанка, проводящая значительную часть своей жизни в спортивных комплексах с бассейнами, врёт. Вряд ли северная женщина могла иметь отношения с настоящим степняком. Такой, как Миша Толстых, не принеси он ей образец реликта, мог оказаться в этой квартирке, только подкараулив у двери хозяйку и применив к ней силу. Но его мысли сбивались, путались… Горохов не мог смотреть на неё спокойно. Элла, этой своей раскованной позой и почти ничего не скрывающей одеждой, буквально отравляла его мозг, не давала ему сосредоточиться на деле.

«Жанна говорила, что метемпсихоз откатил мой возраст на десять лет назад… Жанна ошибалась… - Горохов чувствовал волнение перед предстоящим возбуждением. Он не мог спокойно смотреть на её бёдра, на тёмные пятна под рубахой, когда она возвращалась и садилась в своё кресло. – Возраст откатил лет на двадцать, точно».

Бывший оперуполномоченный Андрей Горохов пытался успокоить себя, отвлекая серьёзными мыслями о том, что квартира этой северянки сто процентов напичкана микрофонами, да и на его кресло, скорее всего, направлена пара камер, но степной человек Миша Толстых тут же терял нить мысли, едва женщина садилась перед ним в кресло, чуть съезжая вниз от спинки и не удосуживаясь при этом сдвинуть ноги.

- И сколько у вас всего вещества? – продолжает она.

Тут он показывает пальцами:

- Вот такая вот склянка… Сантиметров десять-одиннадцать… А в ширину – ну, два точно…

«Она спросит у меня, где я его храню?».

Нет, конечно, северянка не так глупа. Она вдруг вспоминает:

- Ой, какая же я бестолковая! Я же приготовила закуски! – молодая женщина встаёт, уходит и тут же возвращается с подносом, накрытым крышкой, подходит к столу с той стороны, где сидит Горохов, ставит поднос перед ним и поднимает крышку. А там и длинные дольки нежнейшей дрофы, и кусочки жареного козодоя на шпажках, и маринованные побеги кактуса, и маленькие бутербродики с паштетом и яйцами термитов, а также блюдо с нарезанными фруктами, на котором он видит большие зелёные виноградины. Это как раз то, что Михаилу Толстых в его жизни, скорее всего, ещё не доводилось даже видеть. Она улыбается ему:

- Вкуснятина! – а потом, отложив крышку, наклоняется к подносу и замирает, выбирая. – Ну что, взять яйца…

Но он даже не глядит на поднос. Её нога касается его колена, а он косится на её зад. Шорты так глубоко врезаются между её ягодиц…

От этой впадинки невозможно отвести глаз.

Горохов, а вернее Миша Толстых, чувствует, как его волнение перерастает в устойчивое, неподконтрольное влечение, и он, почти не контролируя себя, поднимает руку и проводит пальцем по этой притягательной ложбинке… Он едва прикасается к ткани её шортов, но она это замечает. Элла тут же забывает про выбор блюда, она распрямляется и из-за своих роскошных волос бросает на него взгляд. В нём нет и намёка на осуждение, скорее в нём есть что-то похожее на спокойное удовлетворение, как будто она ждала этого его прикосновения, как будто была уверена, что он прикоснётся к ней в том месте. А потом северянка запускает большие пальцы рук за резинку своих шорт и начинает тянуть её вниз, вниз, пока они просто не сваливаются с её ног на ковёр, а потом она говорит, чуть улыбаясь ему:

- Они мешают, – и снова склоняется к подносу. Её зад теперь прикрыт рубашкой, но всё её поведение только провоцирует Андрея Николаевича. Он снова тянется к её попе, проникает рукой под рубашку и ещё дальше… Нет, Элла не реагирует на это, она так же стоит над подносом и своими длинными пальцами берёт с него маленький бутербродик с яйцами термитов. А вот его пальцы… Эта молодая северянка не выбривает промежность. Он забирается ещё ниже и чувствует пальцами коротенькие волоски вокруг её нежнейших тканей. А Элла, она не откусывает от бутерброда, а кладёт его на поднос обратно, потом, откинув волосы, бросает новый взгляд на Горохова: ну и что ты будешь делать дальше? И как бы подталкивая его к действиям, ставит руки на стол, упирается в него, давая понять, что она вовсе не против его прикосновений…

Это какое-то помешательство. Он уже и забыл, что когда-то испытал подобные чувства. Бывший уполномоченный продолжает прикасаться к телу молодой женщины, он ощущает влагу женщину на своих пальцах и немного разворачивает её к себе. Она послушно становится так, как ему нужно, наклоняется ниже к столу и даже расставляет ноги пошире: я к твоим услугам, степняк Миша. Но теперь ему мешает рубашка, он задирает её, чтобы не только чувствовать её, но и видеть всю её сокровенную красоту. А сам свободной рукой начинает расстёгивать ремень на брюках. Но Элла вдруг встаёт во весь рост, и у него в этот момент мелькает страшная, огорошившая его на секунду мысль:

«Вот теперь она начнёт "ломаться"».

Но нет… Этого не происходит, даже наоборот: молодая женщина втискивается к нему между колен, а потом, по-деловому раздвинув их, садится перед ним на колени и начинает сама, откинув пряди своих удивительно красивых волос, расстёгивать ему брюки. Сама… А Горохов уже готов, но, всё ещё сохраняя остатки здравомыслия, он говорит ей:

- Подожди… Я мылся недавно, но… Может, мне сходить помыться…

- Не надо, - быстро отвечает Элла. Она была на удивление серьёзна. – Теперь меня уже понесло… - в ней не было и намёка на какую-то застенчивость, северянка взглянула ему в глаза, и в этот раз он увидел там настоящее вожделение. Страсть и желание молодой, полной сил женщины.

- Тогда рубашку сними, - просит бывший оперуполномоченный. И Элла второпях окончательно избавляется от последней своей одежды, а потом её пальцы с красивым маникюром находят то, что ей нужно, но уже в его одежде. Она в который раз откидывает тяжёлую прядь волос, ей явно не терпится начать.

Глава 36

Они съели всё, что было на тарелке. Ну, как «съели», скорее «съел», так как молодая женщина взяла с подноса всего один бутерброд и несколько кусочков фруктов, а потом налила им ещё вермута, потому что за едой они выпили всё, что было у них в стаканах. И после, усевшись в кресло, она уже обращалась к нему на «ты», пояснив ему:

- Теперь глупо «выкать», теперь ты мне уже не совсем чужой.

Андрея Николаевича Горохова эта фраза никогда бы не тронула. Но вот на Мишу Толстых она произвела впечатление. Как ни крути, а её произнесла самая роскошная девушка, которую он когда-либо только видел. К тому же, говоря это, Элла пила вермут из красивого стакана и сидела в самой открытой для женщины позе, положив одну ногу на мягкий подлокотник кресла. И при этом абсолютно без одежды.

Эта её обнажённая откровенность спровоцировала его встать, подойти к её креслу и забрать у неё стакан.

- Что? – она отдала ему выпивку, а когда он потянул её за руку, по его желанию поднялась и повернулась к нему спиной, покорно встала коленями на кресло и руками оперлась на его спинку. Судя по всему, она была удивлена. – Уже снова готов? А ты быстрый!

Да, как оказалось, он быстро восстанавливался. Кажется, его куратор была права, пророк «установил» ему «качественную» половую систему. На Жанне он до конца проверить её не смог, а вот на этой красотке он всерьёз собирался выяснить предел своих возможностей. Причём это была настоящая проверка, так как мозг бывшего оперуполномоченного буквально плавал в коктейле из гормонов, то ли оттого, что это был новый, свежий организм, то ли оттого, что Элла была необыкновенно притягательна.

***

- Слушай, а ты очки снимешь когда-нибудь? – спросила она во время паузы, когда они вдвоём сидели в одном кресле и пили вермут из одного стакана. – Почему ты их не снимаешь?

Вопрос, конечно же, простой, вполне себе женский, но Горохов знал, что это не так. Она будет скорее всего писать отчёт, и в отчёте – его приметы, ориентировку на него. И в этой ориентировке обязательно укажет, что «клиент» не снял солнцезащитных очков даже в помещении ночью, а это само по себе особая примета, на которой будет фокусироваться внимание. Но и показывать свои глаза он не хотел, и одной из причин этого нежелания было опасение, что его странные глаза оттолкнут эту необыкновенно привлекательную молодую женщину. И тогда он отвечает:

- Да подгорели у меня глаза, когда тащился по степи, побаливают мальца. Свет – режет.

- А можно я взгляну на них? - Элла отдаёт ему стакан, а сама тянется к очкам.

Ну что тут будешь делать, он молча соглашается, но у него есть в запасе трюк. Андрей Николаевич поворачивает голову так, чтобы глаза сразу были обращены к одной из ламп. А у хозяйки их тут горело несколько. Видно, интимный полумрак был ей не по душе, или она специально сделала так, чтобы гость мог разглядеть все её прелести как можно лучше. И когда она стянула очки с его лица, Горохов широко раскрыл глаза на самую яркую лампу. Естественно, это привело к тому, что зрачки его сузились. Он стал моргать от навернувшихся слез.

- Какой у тебя интересный цвет глаз! – она буквально заглядывала в них. – Я такого никогда не видела. Обалдеть. Это уникальный цвет.

Хорошо, что он смотрел на лампу, слезы так и лились у него, и северянка всё-таки не смогла разглядеть его зрачков.

– Ладно, - она стала надевать очки обратно. – Не буду тебя мучать.

А Горохов сделал большой глоток из стакана, поставил его на стол, и не спеша стал поднимать свою руку по бедру к промежности молодой женщины:

- Подожди, подожди, - Элла остановила его руку, а потом и вовсе встала, оставив его в кресле одного. С глазами женщина разобралась, теперь решила перейти к сути. – Мы классно отдыхаем, даже лучше, чем я думала, но надо и про дела поговорить.

- Ну давай, - чуть разочаровано соглашается Горохов.

- Так, значит, у тебя есть целая пробирка вещества? – начала она, разливая остатки вермута по стаканам.

- Целая, - отвечает он.

- Мне завтра… уже сегодня... отчёт писать, мне нужно знать, что ты за неё хочешь, – она бросает маленькие, почти уже растаявшие кусочки льда в стаканы. И один из стаканов подаёт Андрею Николаевичу.

Он берёт стакан, а сам не сводит глаз с её бёдер и лобка. Оторваться не может. Но собравшись и сделав глоток, всё-таки отвечает:

- Десять тысяч рублей.

И сразу понимает, что ошибся с ценой, так как женщина тут же кивает:

- Это приемлемая цена, – она садится на подлокотник его кресла. – Но мне почему-то кажется, это ещё не всё…

- Не всё, - признаётся Андрей Николаевич. Он начинает гладить её по спине, по попе и интересуется:

- А как ты догадалась, что это не всё?

- Просто если бы тебе были нужны только деньги, тебя бы твой друг отправил не искать какую-то Эллу в каком-то консульстве, а сразу в Институт. Там бы тебе сразу заплатили, – отвечает Элла; она тоже пила из стакана.

«Она не глупая. Вообще не глупая».

И тут он соглашается с нею:

- Ещё… мне нужны визы.

- Я так и думала, – спокойно произносит она и запускает свой маникюр ему в волосы, начинает своими коготками аккуратненько скрести ему кожу на голове, отчего у Горохова мурашки по всей спине. Тем более что её идеальная, почти девичья, грудь касается его плеча. А молодая женщина тем временем и продолжает:

- И сколько нужно виз?

- Четыре, – произносит он.

- Тебе и твоей семье? – уточняет Элла.

- Нет. Одной там… женщине и трём её детям, - отвечает бывший оперуполномоченный.

- Женщине и трём детям? – переспрашивает она. И подводит итог: – Так: значит, десять тысяч рублей тебе и четыре визы какой-то женщине и её детям.

- Нет, деньги не мне, деньги тоже ей.

- Угу, - говорит северянка. – Значит, всё ей. И кто же она?

- Не знаю, кто она, но живёт она здесь, в Соликамске. Зовут её Наталья Базарова, – говорит ей Андрей Николаевич. – У неё один ребёнок свой и два приёмных.

- Так, я что-то не пойму, деньги ей, визы ей, но ты её не знаешь?

- Даже не видел никогда.

- Ничего не понимаю, а почему всё ей? – интересуется Элла.

- Ну, такой был у меня уговор с её мужем.

Она смотрит на него, кажется, с непониманием:

- А тебе тогда что?

- Да… - произносит он весьма беспечно, – о том я не беспокоюсь. Я себе что-нибудь как-нибудь заработаю.

- То есть ты всё отдашь этой женщине и детям, которых ты даже никогда не видал? И всё потому, что ты с каким-то человеком, который уже умер, договорился? – не понимает она.

- Ну да. В степи так заведено: раз договорился, так уговор держи. А я ему перед смертью обещал, что всё для них сделаю, – поясняет бывший оперуполномоченный.

- М-м… - понимает она. И спрашивает: – Слушай, Миша, а ты ещё сможешь достать вещество?

- Ну… попробую, – чуть задумчиво отвечает он. – Далеко то место, там много даргов. Но сходить можно.

И тут она, залпом выпив всё, что у неё было в стакане, ставит пустую посуду на стол, а потом говорит:

- Если ещё хочешь меня, пошли в кровать, хочу лечь на спину и закрыть глаза; давай, а то мне скоро вставать уже, а я ещё поспать хотела. Завтра, я чувствую, у меня будет непростой день, много писанины и разговоров. Ну, хочешь ещё? – она встаёт и берёт его за руку.

Конечно, он хочет её, он сейчас, когда рядом с ним сидит полностью обнажённая красавица, ни на чём и сосредоточиться больше не может. Всё мысли о ней, все его взгляды только на её лобок. Он встаёт, а она ведёт его в спальню.

А уже после всего, провожая его к двери, Элла напутствует его:

- Никому не говори про вещество.

- Ладно.

- Я завтра всё выясню, а ты приходи ко мне так же, как и сегодня. Мы с тобой всё решим. Твои пожелания вполне реальны. С деньгами точно проблем не будет, да и с визами быть не должно, если, конечно, эта Базарова не в чёрных списках.

- А почему она может быть в чёрных списках? – настораживается Андрей Николаевич.

- Не знаю, это вовсе не обязательно, я просто тебе объясняю причину возможного отказа в визе, - она довела его до двери. – Всё, давай, Мишенька, до завтра. Я буду ждать твоего прихода, не задерживайся.

Она говорит это так проникновенно, так честно, что у Миши Толстых снова забилось сердце; хорошо ещё, что Андрей Николаевич Горохов помнил, как холодна и безразлична стала эта молодая женщина, когда выяснилось, что он ей не нужен. Да, он всё ещё помнил последний их телефонный разговор. Странное дело, многое забыл, а то, как в прошлой жизни эта красотка его отшила, – помнил. И все эти неприятные воспоминания были перечёркнуты настоящим поцелуем молодой женщины, стоящей голой у приоткрытой двери, причём поцелуй был инициирован ею самой, он был страстный и многообещающий, а в довершении ещё и фраза сладким голосом:

- Мишенька, я тебя жду вечером.

Едва дверь за ним закрылась… Михаил Толстых сразу захотел вернуться. После её поцелуя он снова почувствовал волнение. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы тут же не позвонить в звонок, он даже руку поднял, но вовремя спохватился:

«Ну хватит уже, сказано же: вечером! А вечер даже уже не завтра, а сегодня».

Этот звонок выглядел бы идиотизмом и признанием своей полной зависимости от этой женщины. Горохов даже разозлился на себя за мальчишескую реакцию, за эту секундную несдержанность. Сначала на себя, а потом и на… Всеблагого. Да, конечно, спасибо ему за те ощущения, что он пережил с Эллой за этот вечер, но, кажется, пророк слегка переборщил с омоложением корпуса. Он чувствовал себя… наверное, лет на шестнадцать, когда у него завелась первая женщина. Оксана. Ей было двадцать восемь. У неё было трое детей, которых Горохову пришлось кормить полгода. К ней его отправила мать, когда у Оксаны муж не вернулся из степи.

- Андрей, ты сходи к ней, помоги. Одной ей тяжело с тремя-то.

Так он и пошёл к Оксане и остался у неё жить, а она оказалась очень приятной женщиной, и первое время он, как и полагается подростку, не мог ею насытиться. Донимал её и день, и ночь. Вот те же самые ощущения он переживал и теперь. Горохов не хотел уходить от женщины, хотел взять её перед тем, как заснуть, и взять её ещё раз, едва проснувшись. Хорошо хоть, что значительная часть его мозга после метемпсихоза пыталась сохранять какое-то здравомыслие. Он нашёл свой мотоцикл, завёл его, сел и потихонечку покатил по хорошо освещенным улицам центра Большого Города.

«Нельзя так себя вести хотя бы потому, что это опасно. Дело я затеял сложное, а она меня просто отравила, выключила мне мозги».

Когда бывший оперуполномоченный шёл к ней, он собирался прояснить некоторые вопросы, те вопросы, на которые не получишь прямых ответов, но едва увидел, как северянка с лёгкостью сняла с себя шорты, так сразу про все свои намерения позабыл.

«Если бы она сама не завела разговор про дела, так и не вспомнил бы про них».

Было неприятно осознавать, но все вопросы, что он собирался ей задать, так и остались вопросами, а вот всё, что хотела знать эта ловкая женщина, она в принципе узнала. И глаза его посмотрела, и про добычу вещества выяснила, и про его запросы. Теперь аналитики из консульства сформулируют для неё новые вопросы. А может быть, ничего формулировать не станут. А попытаются у него просто вещество отнять. Вот чтобы такого не вышло, Андрей Николаевич и рассказал ей, что в принципе он может достать ещё вещества. Тем не менее он думал о ней.

«А Эллочка – ушлая бабёнка. Одной породы с Церен. С нею надо быть начеку».

Но почему-то особой злости на неё он не держал. Мало того, он ехал и вспоминал тактильные ощущения на своих пальцах, которые он переживал в тот момент, когда почувствовал волосики в её промежности.

От одних этих воспоминаний он начинал возбуждаться.

«Точно как в молодости».

Глава 37

В доме было тихо, едва слышно работал кондиционер у старушки в комнате; кажется, Анна Сергеевна спала. Горохов запер дверь, разулся, прошёл к себе и закрыл за собой дверь.

Стул! Его кровать была узкая, и он якобы, для удобства, чтобы класть на него ногу, придвинул стул вплотную к кровати. Теперь он стоял не так, как раньше. Старуха убиралась в его комнате? Ему и свет включать было не обязательно чтобы понять: нет, не убиралась. А вот его мешок, он как раз лежал под кроватью таким образом, что вытащить его из-под кровати, не отодвинув стула, было невозможно.

«Копалась в мешке!».

Он вытащил мешок и положил его на кровать. Мешок тяжёлый, понятное дело: полмешка – это разнообразные патроны, а ещё «Вал», деньги… Тут ему пришлось включить свет. И свет рассеял последние сомнения: всё было сложено не совсем так, как складывал он – поганая старушенция копалась в его вещах. Главное… он находит свою нестиранную смену белья… слава Богу, пробирка была на месте. Он поглядел её на свет, с веществом всё было, судя по всему, в порядке.

«Поганая старушенция, наверное, взяла себе денег. Нужно всё пересчитать… Ну, допустим, взяла, и что с нею делать дальше? Пойти и придушить её подушкой?»

Впрочем, если и взяла, то немного. Пару-тройку монет. Так, чтобы заметно не было. Горохов вздыхает. Ведь он специально искал постой в частном секторе, пусть тут жильё и подороже, лишь бы избежать подобных случаев. В дешёвых гостиницах это не такая уж и редкость. Нужно было что-то решать. Но решать сейчас у него не было желания, он жутко устал, молодая женщина высосала из него кучу сил, и теперь бывший оперуполномоченный по-настоящему хотел спать…

«Ну, зато про Эллу забыл сразу. Как ледяной водой окатили».

Деньги нужно было, конечно, пересчитать, чтобы точно знать, сколько украла старуха, если она, конечно, что-то украла. Но сейчас ему было лень. Главное… Главное: на месте было вещество.

«Нужно будет его завтра «покормить» солнцем и снять с пробирки крышку хоть на часик».

Он запер дверь и подпёр её стулом, а потом, достав пистолет, который получил у Маси, положил его рядом и лёг на кровать; он так устал, что засунул через пару секунд, даже не включив кондиционер.

***

Он проснулся и услышал голоса. Кто-то разговаривал за дверью.

Низкие частоты выдали в говорившем мужчину.

«И кто это может быть? Зря сразу ночью не ушёл…».

Андрей Николаевич чувствует, что на сердце у него стало нехорошо, он встаёт, подходит к двери, прислушивается. Слов он разобрать не может, но то, что один из говорящих – мужчина, сомнений быть не могло.

«Уже почти шесть. Нужно уходить отсюда, и быстрее».

Он идёт в туалетный закуток, там в душе приводит себя в порядок. Все делает быстро. Потом одевается, сразу надевает и штормовку, и кепку… Сапоги в прихожей… А нужно было их вчера сюда принести, сейчас бы обулся. Он проверяет своё оружие: пистолет в левом рукаве, пистолет-«девятка» на поясе под штормовкой. Всё в порядке, всё снаряжено. Винтовку и мешок сразу за плечи.

Проверил патроны в обрезе, сразу взвёл курки. И лишь тогда подошёл к двери и приоткрыл её, не вышел, а лишь выглянул, и стал осматривать столовую.

В столовой пахнет яичницей:

«Расщедрилась сегодня старушка».

- А, Мишенька! – Анна Сергеевна сразу увидела его, удивляется. – А чего ты там встал и уже оделся? Ты, что, завтракать не будешь?

Но Андрей Николаевич на неё даже взгляда не бросил… Первое: за накрытым столом вместе с Анной Сергеевной сидит мужичина. Плотный, мордатый, чернявый… Улыбается. Дружески. Из столовой две двери ведут в другие комнаты, одна в спальню хозяйки, другая в ещё одну комнату для постояльцев. Второе: обе сейчас закрыты. Старуха даже когда спать ложилась, дверь в свою комнатушку не закрывала, чтобы всё слышать, что в доме происходит.

- Миша, ну что ты стал в дверях? Иди покушай! Я тебе чай сварила, как ты любишь, – ласково говорит хозяйка дома. И продолжает, указывая на завтракающего мужика: – А это твой сосед, мой новый постоялец, его зовут Анзор, - и потом говорит этому Анзору: – Он из далёкой степи откуда-то, может, не привык к новым людям?

И тут заговорил мужчина:

- Друг, да ты не стесняйся. Иди познакомимся.

Он призывно поднимает руку и указывает на бутылку водки: ну иди сюда, чего ты там за дверью прячешься? И при этом улыбается самой располагающей, самой дружеской улыбкой.

Вот только за свою работу в Трибунале бывший оперуполномоченный Андрей Николаевич Горохов видел десятка два подобных улыбок. Он уже давно научился вычислять подобные гримасы добродушия, давно стал находить в этих добрых улыбочках что-то омерзительно-кислотное, что-то от жвал сколопендры. И вот этот наработанный годами опыт оперуполномоченного никуда не делся после обновления.

«Бандит, - Горохов ещё раз оглядывает столовую, а руку с опущенным вниз обрезом держит за дверью. – Скорее всего, он не один. Ну… может, и вправду постоялец. Если ошибаюсь – то ничего, потом просто извинюсь».

- Друг, да не стой ты там, - Анзор такой расслабленный, вальяжный, на вид простой и безопасный человек. – Давай к нам, матушка вон яиц пожарила.

И вот после этого, уже всё взвесив, Андрей Николаевич поднимает обрез, наводит его на улыбающегося, у которого улыбка тут же с лица сползает, а Горохов меж тем протискивается боком из своей комнаты, цепляясь винтовкой за косяк, и просит вежливо:

- Друг, яйца – это прекрасно, но ты знаешь что… Держи-ка руки так, чтобы я их видел.

- Э, друг! Ты чего? – говорит Анзор… Но, во-первых, он не пугается, как испугался бы нормальный человек, наведённых на себя стволов, а во-вторых, он сразу бросил взгляд на обрез Горохова, чтобы убедиться, взведены ли на оружии курки. Но вилочку на всякий случай положил. И ручки немножко приподнял, левую вытянул на столе, а правую положил на кухонное полотенце: на, мол, смотри, вот они, мои руки, как ты и просил. И всё это делал он спокойно.

«Даже если и не бандит, то человечек-то, безусловно, бывалый. Тёртый калач».

- Мишенька? Ты что? Ты что? – хозяйка встаёт со стула. Она недоумевает вполне искренне. И Горохов думает, что, возможно, ему придётся извиниться. – Зачем это ты так? Зачем? Убери оружие!

- Успокойся, друг! – Анзор снова начинает улыбаться.

А Андрей Николаевич, стараясь не упускать из вида закрытых дверей, отвечает ему:

- Ты тоже не волнуйся, друг. Я спокоен. Без причины палить не буду. Только ты мне скажи, друг, а ты чем промышляешь?

- Я? – «друг» не ожидал такого вопроса. Но он быстро соображает. Уже через пару секунд Анзор сообщает: – Шофёр я.

- М-м… шофёр? А машина твоя где? Ты на какой машине ходишь? – бывший оперуполномоченный не сводит с «соседа» стволов.

- Миша-а… ну ты что?! – не унимается старушка. – Ну это же постоялец мой, такой же, как и ты. Зачем ты это всё… Ещё и допрос тут устраиваешь? Так некультурно, Миша.

«Некультурно. Михаил Толстых из Лысьвы и слов таких не знает!». Но бабулька, она молодец… Если бабка и играет роль, то очень и очень убедительно, вот только Горохов очень не верит в странные совпадения. Ещё вчера эта культурная копалась в его вещах и не могла не найти кучу денег, а сегодня с самого утра вдруг уже и постоялец у неё, да ещё и такой неприятный. Впрочем, если всё это его домыслы… то ничего страшного, он всё спишет на свою осторожность. Но пока он продолжает расспрос:

- Анзор, так на какой машине ходишь?

- На «десятке», - отвечает тот.

На десятитонном, трёхмостовом, самом распространённом в степи из всех грузовиков.

- По городу или в рейсы? – не отстаёт Андрей Николаевич. Он пытается найти в его словах хоть какое-то противоречие.

- По-всякому, - обтекаемо отвечает тот.

- По-всякому? – переспрашивает бывший оперуполномоченный и тут же задаёт следующий вопрос: - А ты не помнишь, передний кронштейн крепления двигателя, он под три болта или под четыре?

- Не помню я, - не может припомнить Анзор, но спокойствие его уже начинает заканчиваться, он больше не улыбается и тщательно вытирает левую руку о полотенце.

- А, ну да, ты же не слесарь, ты же шофёр…

«А слесаря всегда можно в пустыне найти, если что…».

-… И где сейчас твоя машина?– если бы она стояла за забором у дома, то в дальнейших вопросах нужда бы, возможно, и отпала. Но за забором машины не было:

- На стоянке, – говорит постоялец Анны Сергеевны. И каждый следующий ответ его звучит всё мрачнее и мрачнее. Ему явно не нравится этот утренний допрос.

«Ну конечно же».

- Миша… Миша, дорогой, ты прекрати это, - бубнит старушка, - это недопустимо…

- Друг, - продолжает Горохов, не слушая Анну Сергеевну, даже не бросая взгляда в её сторону, и делает шаг к столу. – А ну-ка встань, пожалуйста!

- Что? – теперь Анзор уже не особо и не скрывает своей враждебности.

- Встань, я тебе сказал! – холодно и твёрдо повторяет Горохов.

- Мишенька! Да что же это такое?! Ты что у меня в доме творишь? – уже возмущённо, буквально кричит тихая старушка, да ладно бы кричала, она просто идёт на Андрея Николаевича, причём таким образом, что перекрывает собой линию огня. - Как тебе не стыдно, поганый ты степняк, невоспитанный навоз!..

А Анзор, пока его закрывает хозяйка дома, как раз и встаёт из-за стола… Горохов, не долго думая, довольно сильно толкает старуху, и та, почти невесомая, летит к столу, валится на свой стул и вместе с ним с грохотом опрокидывается на пол.

И хоть главное внимание бывшего оперуполномоченного было сосредоточено на Анзоре, боковым зрением он видит, как открывается ближняя к нему дверь, ведущая в спальню хозяйки.

Бахх…

Картечь разносит пластик двери и цепляет косяк на уровень живота взрослого мужчины. Но пара картечин попадает именно… в живот человеку с пистолетом, что прятался в комнате старухи до сих пор. В отличии от Анзора, он сухой, высокий и лысый.

- А-а… - тот роняет оружие, сгибается и скрывается за косяком. И на какие-то мгновения он больше не интересует Андрея Николаевича.

Анзор. Вот кто будет важен в следующую секунду. Горохов наводит на него второй обрез ствола… А тот зачем-то поднимает со стола кухонное полотенце, но смотрит при этом на бывшего оперуполномоченного, и взгляд его всё так же холоден… Только вот бывший оперуполномоченный его взгляда не боится, и ждать он не собирается.

Бахх…

Не зря он тратил патроны Маси, расстреливая кактусы в степи вокруг обители пророка. Его умение стрелять, даже вот так, навскидку, к нему возвратилось. Жакан сносит Анзору правую верхнюю половину головы вместе с глазом, забрызгивая опрятные крашеные стены дома милой старушки каплями и ошмётками тканей. После того как Анзор свалился под стол, в доме стало тихо. Всего на мгновение. Струя из кондиционера завихряла серый пороховой дым, в соседней комнате кряхтел человек, а Андрей Николаевич, отойдя и прижавшись к стене своим мешком, привычно быстро и не опуская к оружию глаз перезаряжал обрез. И уже ждал, что из-за закрытой двери может появиться ещё кто-нибудь… Но вместо этого услыхал всхлипы старушки, которая барахталась возле опрокинутого стула:

- Да Господи… Господи, Анзорик… О Господи… Анзорик… Ах… - она наконец справилась и медленно встала… уставилась на бывшего оперуполномоченного взглядом, полным боли и недоумения: - Ты… Ты же убил его… Ты убил его…– да, старуха была этим сильно удивлена. Ошарашена. Видно, она к такому повороту не была готова. - Убил… Тварь! Ну какая же ты тварь! Какая же ты мразь… Ты просто степная, бесполезная мразь…

Но Горохов на неё не обращал внимания, он подошёл поближе к открытой двери. Раненого нельзя было оставлять… Неизвестно, как потом всё сложится. Подошёл, быстро заглянул в комнату и тут же отпрянул за дверной косяк; по кровавым полосам понял, что высокий пополз к кровати… Тем не менее, нужно было соблюдать осторожность.

- Навоз вонючий, дегенерат степной! – зашипела старуха и кинулась на него… Андрей Николаевич взглянул на неё… У старой твари был перекошен рот от ненависти, глаза злобные… - Погань степная! Ы-ы… – она тянулась к нему…

Стрелять бывший оперуполномоченный не стал, но рукой с обрезом отвёл от себя костлявые, страшные, скрюченные старушечьи кулачки с какой-то штукой в одном из них, а левой своей ладонью поймал её маленькое личико. И держа её за физиономию пятернёй, с размаху толкнул в стену. Затылком. Дальше только сухой стук старого черепа об бетон стены, и старуха кулём тряпья валится на пол, разинув чёрную дыру рта и закатив глаза, что-то выпадает из её руки и отлетает к столу.

А Андрей Николаевич снова заглядывает в спальню хозяйки.

Раненый всё ещё кряхтит там, так что Горохову нужно быть осторожным. На входе валяется старый, уже потерявший чернение пистолет. Он откидывает его ботинком в сторону, ещё пару секунд стоит у двери, стараясь рассмотреть, где там высокий, и понимает, что тот заполз за спинку кровати. Андрей Николаевич видит его нижнюю половину тела. Тот лежит на спине, поджав колени. А руки, перепачканные кровью, держит на животе. Горохов достаёт пистолет, обрез уж больно громко «бахает».

Пахх… Пахх…

Два выстрела тощему в подмышку чуть выше левой руки. В бок, в рёбра. Вот теперь, кажется, всё. Он постоял ещё несколько секунд, послушал. Пошёл к столу и задел ногой что-то на полу… То было шило с плоским и дырявым жалом для яда. Точно такое же, какое он нашёл у Аяза. Именно с ним на него кидалась старуха.

«Встречается всё чаще. Распространённая вещица, однако».

Сомнений в том, что это был сплочённый бандитский коллектив, у него почти не осталось. Но вот почему Анзор не выстрелил в него? Горохов подходит к столу, перешагивая через труп с растерзанной головой, он старается не смотреть на труп, но в нём просыпается старый его цинизм:

«Вот так вот, Анзорик, и получается, когда выдаёшь себя за шофера, а кронштейнов крепления двигателя не знаешь. Матчасть нужно учить… друг!».

Бывший оперуполномоченный оглядывается, но оружия нигде не находит. На столе лежит кухонное полотенце, всё в пятнах попавшей на него крови, как, впрочем, и весь стол. Андрей Николаевич берёт его за один кончик и тянет на себя… Тяжёлое. Тогда он поднимает его, и из него со стуком вываливается «девятка», такой же пистолет, как и у самого Горохова.

«Всё они продумали, обо всём договорились, уже, наверное, и деньги мои поделили. Думали, что прикончат дикого степняка с кучей меди, а труп… да вон… отсюда всего километр до первых барханов. Видно, давно так работали. Скорее всего, травили и душили, чтобы интерьер каждый раз не портить кровищей. Потому и бабулька Анна Сергеевна, в её-то годы, так хорошо морду свою содержала. Деньги у неё на это несомненно были. Одно слово – паучиха старая. Вот только не ждали, что степняк окажется… непростой, которого просто так не провести, который первым и стрелять не постесняется. Сколопендры поганые, в песке окопались, очередную дрофу караулили, ну или человечка незадачливого, а может, какого уставшего, да только пожаловал к тварям хозяин степей – варан».

В принципе теперь ему всё ясно: бандит просто спрятал оружие в полотенце, чтобы оно спокойно лежало на столе, и сразу не нашёл спусковой крючок, а там Горохов уже оттолкнул старуху. Ему тут больше делать нечего. Андрей Николаевич идёт в прихожую, берёт сапоги и начинает обуваться.

Глава 38

Вышел во двор… а его мотоцикла там и нет.

«Ублюдки… Были уверены, что дело уже сделано. Или специально выкатили его с двора: вдруг «клиент» сразу сознание не потеряет и вздумает бежать. Нет, никуда бедолага деться не должен».

Он не слышал, как заводили мотор, возможно, его мотоцикл вывели со двора. Но это ничего не меняло: Андрей Николаевич остался без транспорта, а уходить отсюда нужно было как можно быстрее. Дом у старухи был хороший, везде, на дверях и на окнах, хорошие уплотнители, и выстрелы, скорее всего, никто не слышал, тем не менее оставаться на месте бойни было нельзя. И он вышел со двора, прикрыв за собою калитку.

У соседнего дома мужчина и женщина грузили на квадроцикл стойки и сети для сбора саранчи. Они бросали на него взгляды, но то были взгляды скорее мимолётные, без особого интереса. Хорошо… Значит, выстрелов они точно не слышали. Вот только, когда сюда приедут муниципалы, они непременно вспомнят, что видели в то утро степняка, выходившего со двора.

Нужно было менять вид, менять одежду. Тут, в Большом городе, сделать это было несложно. И он набросал для себя план действий на сегодняшний день: одежда, транспорт, безопасная лёжка, надёжный тайник для вещей, встреча с Эллой. Да. Это был его сегодняшний минимум. Бывший оперуполномоченный быстро шёл по улице города на юг, к центру. Конечно, Трибунал вряд ли заинтересуется какой-то стрельбой на окраине города. Тем не менее попадать даже к муниципалам и объясняться с ними у него никакого желания не было. Нет, этот вариант нужно было исключить. Во-первых, он должен был встретиться сегодня с Эллой. А во-вторых, объяснять городскому следователю, откуда у степняка столько денег и что там у него в вещах за пробирка, он не хотел. Тем более, попадись следователь дотошный, он ведь и запрос в Контору мог организовать насчёт Михаила Толстых. Нет, нет, нужно было уходить и меняться.

Ситуация была непростая, снова, что в общем-то было для него привычно, над ним нависала опасность, неопределённость. И именно сейчас, в эти минуты, как-то сама собой включилась его колючая насторожённость, его выработанные за годы опасной работы холодное внимание и осторожность. Он машинально стал проверять, не следит ли кто за ним. Засекать и заранее менять маршрут, если на пути ему попадались камеры. У него включился его рабочий режим. И находясь именно в этом своём рабочем состоянии и здесь, на пыльных улицах большого города, бывший оперуполномоченный почувствовал, что наконец-то закончился его окончательный переход из старого корпуса в новый. Закончился его метемпсихоз. Его обновлённое сознание приняло его новый корпус. Именно теперь Андрей Николаевич Горохов обрёл свой законченный вид и стал Михаилом Толстых. Теперь он был в себе, стал собою, и это придало ему сил. Бывший оперуполномоченный готов был начать сначала, с нового, как говорится, листа.

Внешность. Первым делом он зашёл в магазин и купил новые очки… И выбрал, конечно же, «Спектор». Только новый. Улучшенный. Он был высокого мнения и о старом, а уж теперь... Дорого, конечно, но обоснованно. Стёкла-«фотохромы», меняющие затемнение в зависимости от освещения, удобные дужки, шнур, позволяющий закрепить очки на голове, чтобы никакой заряд сорвать их не мог. Купил ещё новый респиратор. Взял дорогой, с нагнетателем. Старый реально его выручал, когда из-за грибка у него были проблемы с дыханием. Купил фуражку. Да, Михаилу Толстых из Лысьвы нравились фуражки, а не кепки или шляпы. А ещё… тут он вызвал некоторое недоумение у продавца... Горохов приобрёл хороший чехол для не очень-то хорошей винтовки. Конечно, со стороны выглядело глупым покупать чехол стоимостью в три рубля для оружия стоимостью в пять. Но, как говорится, хозяин барин. Может, этот внезапно разбогатевший степняк любит свою дрянную винтовку, может, она ему чем-то дорога.

Теперь Андрей Николаевич немного преобразился, спрятал винтовку в чехол, а обрез под штурмовку и пошёл к следующему магазину. Там он переоделся в короткий пыльник, сменил ботинки с обмотками на качественные сапоги с толстой подошвой, а простой мешок поменял на приличный рюкзак, лёгкий и удобный.

«Вал» бывший оперуполномоченный, зайдя в примерочную, от чужих глаз подальше, уложил в чехол. Для этого ствола он чехол и приобретал, а уж никак для «Ляо Вин. Тип-62». «Вал» лёг туда хорошо, а в свободное пространство влезло ещё и три снаряжённых магазина.

«Совсем другое дело!».

Горохов вышел на улицу, там, найдя безлюдный проулок между домами, переложил всё нужное в рюкзак, а всё старьё в мешок. Винтовку он положил к стене дома, сапогом нагрёб на неё пыли. Тут же оставил и патроны к ней. Не нужны, только лишний вес. Мешок со старой одеждой донёс до мусорного бака, что одиноко стоял на заднем дворе одного ресторанчика.

В общем, пройдя весь проулок до конца, бывший оперуполномоченный вышел на оживлённую улицу. И на этой улице он был уже не степняком из самой глухомани, а преуспевающим горожанином, что находит пропитание в степи. Вообще-то Андрей Николаевич готов был позавтракать, яичницу старухи утром он так и попробовал, ему было не до неё. Но сначала ему нужно было позаботиться о своей мобильности.

Транспорт. Если не считать официальных продавцов, предлагавших новые и чуть подержанные машины, в Агломерации существовало три рынка машин. На одном торговали разнообразным транспортом, от лёгких мотоциклов до небольших грузовичков, предназначенным скорее для города, чем для степи. Ещё на одном – серьёзным транспортом, мощными грузовиками и специальными машинами. Ему же был нужен рынок «Порт». Туда свозили всё остальное. Туда он и отправился. Добрался на попутке, на частнике, «поймав» его у дороги. А иначе пришлось бы идти почти час. Когда Горохов оказался на рынке, он ещё не решил, что будет покупать, мотоцикл или квадроцикл. Мотоцикл меньше «жрёт», он намного проворнее и в городе, и на песках. Но квадроцикл удобнее, комфортнее. Можно пристроить к нему крышу от солнца, а можно и крышу со стеклами и уплотнителями, поставить внутрь малюсенький кондиционер – вот тебе и комфорт. Ни респиратор, ни очки не нужны, опять же «спинка» есть, можно настроить руль и ехать, откинувшись на неё. Можно в нём спать, не боясь ни клещей, ни пауков. Даже пусть это всё будет в три раза дороже, чем мотоцикл. Сейчас деньги его волновали мало. У него их была целая куча. Другое дело, что слишком дорогой транспорт ему был не нужен – во-первых, бросить будет жалко в случае чего, а во-вторых, не хотелось ему привлекать к себе излишнего внимания. В общем, Андрей Николаевич пошёл по рядам, ища себе квадроцикл среднего класса с кабиной, возможно даже и «самодел», но качественный. Но взгляд его неожиданно привлёк «Термит». Малюсенький двухосный грузовичок, рассчитанный на семьсот килограммов груза. В них хорошие двухлитровые двигатели на четыре цилиндра. Без излишеств, но с неплохим ресурсом и весьма неплохим расходом. Эту же машинку нельзя было назвать грузовиком, это был фургончик с задней дверью, причём из кабины, откинув пассажирское кресло, можно было запросто пролезть в закрытый кузов, то есть у кабины и фургона было общее пространство. Горохов остановился, стал его разглядывать

- Интересует? – обратился к нему человек, что был рядом с «Термитом».

- Вы продавец? – уточнил бывший оперуполномоченный.

- Я владелец, - ответил тот. – Смотрите, - он открывает капот. – Машина отличная, для себя делал… Сам. Всё на ходу, всё работает, можете проверить.

- Значит, дёшево не отдадите? – догадывается Андрей Николаевич.

- Даром точно не отдам.

Первым делом Горохов отрывает водительскую дверь, заглядывает на панельную доску. Пробег сорок тысяч километров…

«Скорее всего, скрутил двадцаточку, а может, тридцаточку».

В принципе, это не страшно, такие машинки славились своей неприхотливостью и надёжностью, для неё семьдесят тысяч – далеко не предел. Он начинает прощупывать уплотнители в дверях. Ну, нормальная резина, не иссушенная, видно, хозяин обрабатывал её постоянно. Потом заглядывает в фургон. Там тоже уплотнители неплохие, коробочка вместе с кабиной, судя по всему, почти герметичны. Горохов закрывает задние двери. Они закрываются плотно, крепко.

- Нормально? – интересуется продавец.

- Пока да, - отвечает ему покупатель. Теперь он идёт к поднятому капоту. А там откручивает крышку карбюратора. И, оглядев всё, начинает перечислять:

- Аккумулятор – дрянь. Фильтры – дрянь. Баллона сжатого воздуха, для экстренного пуска двигателя, – нет…

- Да на кой он нужен? Это же лишний вес, - вставляет хозяин.

- Покрышки – латаные-перелатаные, протектор наварен недавно, но всё это зачернили, и получилось как новое, - продолжает Горохов. – Генератор и зажигание, судя по всему, тоже несвежие… Всё под замену. Пока я ходовую не поглядел, может быть, назовёте цену.

- Четыреста пятьдесят, – хозяин был не очень доволен, кажется, но надежды продать своего «Термита» ещё не потерял.

- Это много, - говорит ему тогда Андрей Николаевич и продолжает осмотр.

Потом они договариваются немного прокатиться, и Горохов возит продавца на его же грузовичке почти полчаса. И потом выносит вердикт:

- Четыреста.

В итоге они сходятся на четыреста двадцати. И бывший оперуполномоченный отсчитывает продавцу деньги, стараясь отдать все «пятёрки».

После они желают друг другу удачи и расходятся.

«Ну вот и второй пункт».

Хотя он понимает, что в машину, прежде чем он будет ею удовлетворён, придётся ещё неплохо вложиться. Но в данный момент ему нужно было решить третий вопрос его списка, вопрос с веществом и другим имуществом.

Глава 39

Он залил теперь уже своему «Термиту» бак до полного. Ему нужно было уже позавтракать, поэтому он заехал в одну забегаловку для рабочих, где кормили весьма неплохо. Купил себе на вынос большой бутерброд из кукурузной булки и приличной порции паштета с луком, там же приобрёл пластиковую баклажку с чаем. И после этого отправился к восточному выезду из Агломерации, посмотреть-послушать машину в степи. Как выехал в пески, сразу нашёл ещё пару мелочей, требующих исправления. Отъехать от города пришлось аж на двадцать километров, так как ближе к жилищам и большим дорогам было много людей. Все ездили куда-то по разным своим делам. И только тут он не нашёл ни одного следа от протекторов на песке. Здесь не было хороших барханов, а значит, и саранчи, и до первых камней предгорий ещё было далеко, охотникам тоже нечего делать. Тихое место. Колючка да самые несъедобные, не нужные людям кактусы.

Как раз утро подходило к концу, и солнце, поднимаясь всё выше, брало своё. Он нашёл хорошие камни, не очень высокие и не очень приметные издалека. Там и остановился, поставив машину в тень, насколько это было возможно. Достал пробирку с реликтом. Открыл её и, положив на капот несколько небольших камней, разместил пробирку прямо на них. Теперь реликт получал свою еду. Горохов решил и сам наконец позавтракать и с большим удовольствием принялся за булку с паштетом, запивая еду неплохим, в общем-то, чаем. А когда всё съел, он занялся делом. Достал нитки с иголкой и нож. Стал мастерить в левом рукаве своей новой куртки потайной карман для пистолета. А время уже перевалило за полдень, градусник показывает внешнюю температуру – сорок семь. Он оглядывает степь. Через затемнённые стекла «Спектора» он отлично видит эту пустыню. Вокруг никого, ничего живого, даже теплостойких гекконов не видно на камнях, попрятались. И тут, в этой пустоте, Андрей Горохов чувствует себя на удивление спокойно. Даже в убежище пророка он так хорошо себя не чувствовал. А солнце ползёт всё выше и выше.

«Жарко будет сегодня».

Андрей Николаевич не чувствовал большого дискомфорта, в кабине, в общем-то, было нормально, но тем не менее он решил прибавить мощности кондиционеру. Но тот, как выяснилось, работал уже почти на полную.

«Слабый. Нужно поставить помощнее, всё равно генератор хотел менять».

И тут бывший оперуполномоченный вспоминает кое-что, несколько секунд думает об этом и потом… просто отключает кондиционер вообще. А затем глушит двигатель. В почти герметичном фургоне вскоре станет невыносимо душно, и он опускает стекло. Глядит на часы, засекая время:

«Вот и возможность всё проверить».

Кабина и сам фургон грузовика когда-то были выкрашены «серебром». Но краска, как и сама машинка, была не очень дорогой, она давно в значительной мере облупилась, оставив после себя лишь белую, стойкую грунтовку. А солнышко припекало всё немилосерднее. И через десять минут, когда он взглянул на термометр на панели, тот показывал сорок градусов. И Андрей Николаевич закидывает голову и закрывает глаза. Сидит так десять минут. А когда открывает их и глядит на термометр – на нём уже сорок три! Через лобовое стекло он бросает взгляд на небо – ни облачка.

«К трём часам будет пятьдесят пять».

Но пока Горохов чувствует себя нормально. После чая он ещё даже не пил воду.

«Ладно, продолжаем наблюдение».

Бывший уполномоченный устраивается в водительском кресле поудобнее и снова закрывает глаза.

Теперь он начинает чувствовать зной. Даже при вдыхании воздуха через нос жар пустыни ощущается ноздрями. Но пока жара ещё не достигла того уровня, чтобы доставлять ему дискомфорт. Горохов продолжает сидеть с закрытыми глазами. А вокруг необыкновенно тихо. Даже ветра нет. Вообще-то он переживал и семьдесят градусов, но те ощущения даже вспоминать ему не хотелось. Теперь же Андрей Николаевич чувствует себя не комфортно, конечно, но уж как минимум нормально. Он открывает глаза: температура в кабине и вне её почти сравнялась. Сорок девять на сорок семь. Горохов бросает взгляд на флягу, но не берёт её. Он не испытывает ни жажды, ни необходимости охлаждать себя.

«Ван «пальцы-щупальца» говорил, что моя новая кожа приостанавливает проникновение высокой температуры в глубь организма. Судя по всему… он знал, о чём говорил».

Бывший оперуполномоченный, бросив взгляд на пробирку с первожизнью, которая полулежала на самом солнцепёке, на раскалённом солнцем капоте, снова прикрывает глаза, и его даже немного удивляет его собственное состояние.

«Интересно, а смог бы я заснуть в подобных условиях?».

Но ему страшновато пробовать. Он не знает, что с ним сейчас происходит, возможно, перегрев проходит бессимптомно. И, вот так заснув, можно проснуться уже с тяжёлым тепловым ударом. Пятьдесят пять градусов в неохлаждаемом, почти замкнутом пространстве, в кабине машины – это не шутка. В общем, он не хочет рисковать и решает просто посидеть с закрытыми глазами. И сидит так двадцать четыре минуты.

Двадцать четыре минуты. В кабине уже пятьдесят! Горохов снова смотрит на флягу и опять не берёт её. В воде пока нет необходимости.

И вот теперь Андрей Николаевич начинает… не то чтобы верить, он начинает понимать, что кожа ему досталась уникальная, как, впрочем, и весь его нынешний организм. Осталось только выяснить её потенциал, её возможности. Судя по всему, ему придётся многое о себе рассказать, когда он вернётся в обитель за следующими процедурами.

А пока бывший уполномоченный выходит из машины и забирает с капота первожизнь; он надеется, что вещество напиталось и солнцем, и азотом. Закрыв пробирку, он прячет её и заводит двигатель. Горохов едет в город, причём едет, так и не включив кондиционера и не прикасаясь ко фляге с водой. И доезжает до города, хотя в раскалённой кабине ему уже не очень комфортно. Впрочем, это и понятно. Температура на улице ко второму часу дня перевалила уже за пятьдесят три.

***

Бывший оперуполномоченный считал, что пока вопрос с транспортом ещё не закрыт и находится в стадии решения. Поэтому он поехал к одному специалисту, которому полностью доверял. Ехал с осторожностью, проверяя на всякий случай, нет ли слежки.

А специалистом был владелец автомастерской Александр Тарасов. Серьёзный и степенный человек, настоящий мастер и знаток всех машин, хоть с ДВС, хоть электрических. И коллектив у него был подобран под стать ему. Тарасов знал себе цену, клиенты к нему шли, машины нужно было ставить в очередь. Но у Андрея Николаевича с ним были хорошие личные отношения. Мастер догадывался, что Горохов – человек не совсем простой, но никогда ни о чём не спрашивал. А сам оперуполномоченный проявлял в общении с Тарасовым такт и уважение к нему. И у них было кое-что, что их объединяло. Это была любовь… не столько к машинам как таковым, а скорее к технике вообще; и один, и другой в ней разбирались, один как специалист по ремонту, другой как специалист по эксплуатации с большим опытом. Горохов приезжал к нему со своим личным транспортом, но иной раз, когда мастерская Трибунала была перегружена работой, он привозил к Александру технику Конторы и просил устроить ему дополнительный бак, или тайник для винтовки, или установить под панель, скрыв её от лишних глаз, мощную рацию, и мастер сразу понимал, что машина перед ним, как и заказчик, явно не простая.

На этот раз Горохову даже не открывали дверь в мастерскую, пока он не сказал, что знает мастера лично. А когда тот вышел, Андрей Николаевич сказал ему:

- Один человек в степи говорил мне, что вы лучший мастер в Агломерации. Я бы хотел, чтобы вы занялись моей машиной.

Тарасов оглядел его внимательно:

- Я не знаю, кто вам там в степи что говорил, но у меня запись на пять дней вперед, так что, если хотите, могу вас записать в очередь.

Горохов был готов к подобному ответу и поэтому заранее приготовил ему десять новеньких, больших и толстых монет по десять рублей каждая.

- Мне машина нужна будет утром, - он показал мастеру эту кучу денег. – А привезу я вам её лишь после заряда, – а потом и добавляет: – Это только за работу, детали и материалы я оплачу отдельно.

- Вы приехали на том «Термите», что у ворот стоит? – уточняет мастер с некоторым сомнением. Он не очень-то верит в такой щедрый заказ.

- Да, у меня «Термит», и мне нужно немного его переделать. Думаю, все детали у вас должны быть в наличии, – спокойно отвечает Андрей Николаевич. И всё ещё держит перед мастером деньги. И добавляет: – Я очень на вас рассчитываю.

- Давайте зайдём в мастерскую, - наконец произносит Тарасов, - а то сегодня у нас настоящее пекло, – он открывает дверь.

- Да, - соглашается с ним бывший оперуполномоченный, - думаю, уже пятьдесят пять в тени.

Они заходят в мастерскую, где работают люди, там комфортные градусов тридцать. Проходят в маленькую конторку с замызганным столом и стульями, там Андрей Николаевич объясняет мастеру, что нужно сделать с машиной. Он не забывает ничего, ни про баллон со сжатым газом, ни про новые покрышки, ни про свечи с аккумулятором, ни про сигнализацию в брелоке, на случай вскрытия дверей кабины или задних дверей. Мастер всё записывает, и список получается немаленький, с учётом проверки коробки и подвески.

- Уложитесь до утра? – интересуется Горохов. Он предложил очень хорошие деньги, вряд ли сам Тарасов зарабатывает столько за месяц, не говоря о его работниках, поэтому Андрей Николаевич думает, что мастер возьмётся за эту работу.

- В принципе, всё по силам, - отвечает Тарасов. – Может до рассвета и нет, а вот часам к десяти точно справимся, – Горохов кивает ему: меня это устраивает, и тогда мастер интересуется: – А зачем вам в этого клопа вкладывать такие деньги? Есть машины помощнее, покрепче…

- На хорошие машины у меня нет денег, - врёт ему бывший уполномоченный. – А ездить мне приходится много.

- М-м… - Тарасов, кажется, ему не очень-то верит. – Понятно. А красить нужно? У вас половина краски облупилась.

- Нет, не надо, - отвечает Андрей Николаевич.

- Я бесплатно покрашу. В подарок.

Тут уже ему деваться некуда: бесплатно же. Но всё дело в том, что Горохов хочет, чтобы его неказистая машинка продолжала казаться такой же неказистой. И он всё-таки отказывается:

- Не нужно. Я приеду к вам после заряда.

На этом они и разошлись. И Горохов поехал в спортивный зал. Но не в свой, который был недалеко от его бывшей квартиры. А в тот самый модный во всём Большом Городе зал, куда ходила его жена и её так называемые «подруги».

Пафосно, дорого, комфортно. Тут и стоянка под навесом. И, человек пропускающий машины у шлагбаума, бросив взгляд на его «Термита», сообщил ему на всякий случай:

- У нас вообще-то платная парковка.

- Да, и сколько стоит припарковаться? – интересуется бывший оперуполномоченный.

- Если у вас нет абонемента – два гривенника.

- Ого! – Андрей Николаевич качает головой. Но лезет в карман. – Ладно, делать нечего, придётся платить.

Дальше его снова ждали расходы: одно посещение оплатить было нельзя, пришлось покупать абонемент на неделю. Минус ещё два рубля сорок копеек. Но и на это он был готов пойти, и тому была одна веская причина. Этот спортивный комплекс являлся одним из самых охраняемых мест Агломерации. Камеры тут были повсюду, включая раздевалки и туалеты. И все они функционировали, это Горохов знал точно: сотрудники Трибунала, конечно же с разрешения администрации комплекса, здесь пару раз «работали» по своим «клиентам». В этом здании можно было не сомневаться в сохранности вещей, не нужно было волноваться, что кто-то может вскрыть твою кабинку. А он очень не хотел потерять две своих главных ценности. Своё новое оружие, которое для такого человека, как он, было сродни любимой игрушке у мальчишки, и главное своё сокровище – пробирку с реликтом. Кроме безопасности, тут был ещё и отличный ресторан, который любила его жена, массажные и другие сервисы, включая баню, парикмахерскую и прачечную. Ему пришлось опять тратиться. Ну не мог же он выйти в тренировочные залы в исподнем. Купил себе костюм и обувь для спорта и всё нужное для бассейна.

В общем, он собирался тут провести весь остаток дня. Хотя это было не самое удачное время. Именно в полдень сюда приезжали состоятельные люди, чтобы пережить жару. Почти все снаряды были заняты. И тогда Андрей Николаевич начал с того, что было доступно: с кардионагрузки. Он выложился неплохо, пройдя за час десять километров, это для общего тонуса, потом пошёл в силовой зал. И провёл там ещё один час. И, после выпив воды и помывшись, заглянул в бассейн. Бассейн был большой, но и народу там плавало много. Поначалу он сомневался: ну, глаза-то он спрячет под очками для плавания, а вот разводы на коже... они же будут заметны. Но, постояв немного, он понял, что здешней публике на это будет плевать. Люди тут заняты собой; вот только если… женщины. Эти экзальтированные спортсменки в дорогих купальниках и с неизменными коктейлями в руках, что, сбившись в сплочённые группки, расположились в шезлонгах вдоль бассейна, обсуждают всех плавающих мужчин. Вот они могут на него поглядеть. Но к ним он подплывать не собирался. Так что Андрей Николаевич решился.

Тем более что воду он любил.

Глава 40

Бывший оперуполномоченный много и с удовольствием плавал, когда не был в командировках. Он хорошо двигался, как на воде, так и под водой. Но то был Андрей Николаевич Горохов. Михаил Толстых плавал… так себе. Если раньше ему не нужно было прилагать больших усилий, чтобы держаться на воде, то теперь для этого работать руками и ногами нужно было интенсивно.

«Что за хрень такая?».

Он не понимал и замечал на себе взгляды других пловцов. Они были снисходительные: давай-давай, старайся, дружок, а то придётся тебя со дна бассейна палкой доставать.

«Короче, мне теперь лучше в реку с лодок не прыгать».

В общем, его упражнения в бассейне вылились в полное разочарование, которое было подтверждено пьющими коктейли женщинами на бортике, так как они, судя по всему, сразу вынесли ему окончательный вердикт: какой-то степняк приблудный, быстро разбогатевший, – не интересен. А когда он выбирался из воды, он увидел ещё двух дам, пришедших в бассейн только что, это были хорошие знакомые его жены Натальи. Рафинированные городские красотки чуть старше тридцати пяти лет, с соблазнительными формами. Мечты любого местного чиновника или предпринимателя.

«А ведь Наталья была одной из них… не так уж и давно».

После тренировок и бассейна, естественно, он захотел есть. И пошёл в ресторан. И тут уже не собирался ограничиться хлебом и паштетом, а первым делом заказал себе стейк из спины варана граммов на четыреста, к нему отборные, свежайшие побеги кактуса, а ещё яйца термитов со льдом и лимоном. И всё это с привозным холодным пивом. Этот ужин вместе с чаевыми обошёлся ему больше чем в два рубля. И пока он ел, те самые дамы и мужчины из бассейна стали потихонечку перебираться в ресторан.

«Они в комплексе проводят целые дни».

Но он себе этого позволить не мог: близился вечер, и у него была куча важных дел. Много дел.

Во-первых, он поехал в степь, к тем самым камням, у которых сегодня уже был. Место было тихое, безлюдное, и дорог к нему не было – как раз то, что ему нужно. Там он и оставил свои вещи, из оружия взяв с собой лишь пистолет-«девятку», нож, гранату и обрез. Рюкзак со всем остальным он закопал у камней. Там его деньги и вещество будут в безопасности. Горохов отъехал от камней ещё до того, как начался вечерний заряд. День был жаркий, и заряд вышел мощный, долгий. Теперь даже случайный человек по следам его протекторов эти камни и его схрон не найдёт.

Второе дело. Он въехал в город и поехал к автомеханику. Тот его уже ждал:

- Я почти всё нашёл, - сообщил ему Тарасов.

- Почти? А что не удалось найти? – поинтересовался Андрей Николаевич.

- Стартер. У «Термита» он простенький, агрегат заурядный, но, как назло, ни у кого сегодня его не было, – объясняет автомеханик. – Склады обещают завтра-послезавтра. Я послал одного человека к моему товарищу, может, ещё найдут…

- Завтра-послезавтра? – Горохов качает головой. - Хочу уехать утром, – и после просит мастера: - Если не найдут – придумайте что-нибудь.

На этом они и закончили, и бывший оперуполномоченный отправился на стоянку такси. Теперь у него осталось последнее на сегодня дело: Элла.

Честно говоря, он так и не смог не думать о ней. Весь день, едва он отдышался от утренней «яичницы» в доме милой старушки Анны Сергеевны, едва поменял свою одежду и весь свой вид, он сразу стал вспоминать молодую женщину. Вспоминал и не мог избавиться от её образа в своей голове. Её образ не оставлял его ни тогда, когда он сидел с закрытыми глазами в раскалённой кабине машины в безлюдной степи, ни тогда, когда видел в бассейне женщин с красивыми бёдрами. В общем, Элла не покидала его весь день, возвращаясь, возвращаясь и снова возвращаясь к нему при всяком удобном случае. И он уже знал, что с ним происходит. С ним такое бывало… Давным-давно, он уже точно и вспомнить не мог, когда…

«Это влюблённость. Безмозглая юношеская влюблённость. Что-то типа психического расстройства, обусловленного нестабильно работающими нервной и эндокринной системами. Жанна говорила, что мне нужно ещё стабилизироваться. Привести мозги и гормоны в порядок. Ужиться со своим новым организмом. Что ещё где-то месяц мне лучше не покидать убежище. Она, конечно же, была права, - слава Богу, что Андрей Горохов понимал, что происходит с Михаилом Толстых. – Главное – не терять самообладания. Не позволять ей вить из себя верёвки. Обязательно помнить простую вещь: ей, роскошной жительнице севера, степняк из захолустья сам по себе даром не нужен. Нужно чётко это понимать: у нас с нею не роман, она со мною не занимается любовью, она со мной… работает! Находясь с нею рядом, нужно просто держать себя в руках и думать над каждым словом и каждым жестом!».

Он вышел за пару кварталов до её дома, решил пройтись и посмотреть: нет ли у дома Эллы кого-нибудь, кто мог бы ему не понравиться. А пока шёл, оглядывая шумную и светлую улицу, всё думал и думал о том, как ему нужно себя вести с нею. Обдумал и принял несколько решений, что помогут ему сдерживать себя и не терять головы. Как ни крути, а дело, что он с нею начал, было очень серьёзным.

Но все те решения было легко принимать только в мыслях. Наяву же, едва Элла открыла ему дверь, он снова «поплыл». Она была просто обворожительна в своём полупрозрачном белом топе, подчёркивающем небольшую грудь, и малюсеньких синих трусиках. Её шикарные волосы были собраны на голове. Тёмные соски под тканью, голые плечи и ключицы, длинные пальцы с маникюром, шикарные спортивные бёдра женщины, накрашенные яркой помадой улыбающиеся губы, тихий томный голос:

- Привет, я тебя жду уже давно, думала, ты раньше придёшь.

Горохов буквально почувствовал, как его заливают какие-то гормоны, как мурашки бегут у него по спине и затылку, едва он бросил один единственный взгляд на это чудо. А уж когда она быстро поцеловала его в губы… Он уже ни о чём не думал, а обхватил женщину руками, проник под её синие трусики и крепко сжал её ягодицы в пальцах, и растянул их так, что Элла даже слегка пискнула… А потом взяла его за руку и повела в комнату, к тем самым креслам, на которых у них всё случилось в первый раз, а там, на столе между кресел, уже всё было готово для вечера. Только вермут женщина сменила на какое-то другое вино. Она налила ему и бросила в стакан льда, и сразу начала:

- Слушай, я посмотрела, где на карте находится твоя Лысьва… - северянка наливает себе, раскладывает на большой тарелке закуски и придвигает её ближе к Андрею Николаевичу. В общем, изображает из себя радушную хозяйку. - Это ужас. Это же совсем недалеко от Перми.

- Ну, так и есть, - соглашается Горохов, а сам не отводит глаз от её фигуры, от попы и ног. Но той частью мозга, что ещё сохранила возможность думать, он формулирует вопрос для себя: «К чему она завела этот разговор? Хочет узнать, где я нашёл вещество?».

- Наверное, из Перми к вам забегают какие-нибудь чудовища? – она наконец усаживается в кресло напротив и одну ногу ставит на край столика. Пальцы на её ноге тоже накрашены. И странное дело, раньше он не обращал на ступни женщин внимания: ступни, пальцы, щиколотки, что там такого может быть интересного, а сейчас вот взглянул на ножку молодой женщины и подумал, что ступня у неё красивая. И поймал себя на мысли, что к ней даже хочется прикоснуться. Но потом он собирается с мыслями и отвечает:

- Постоянно; и гады разные постоянно вокруг посёлка бродят, но особенно дарги докучают, хорошо, что у нас стеной всё обнесено.

- А чем вы занимаетесь там в свободное время? – продолжает Элла, попивая из своего стакана.

- Да там свободного времени особо и нет ни у кого, нужно еду заготавливать: саранча, дрофа; рыбу добывать на бензин, даргов выслеживать и отстреливать… Там некогда особо расслабляться. Ну, фильмы старые смотрим, у нас есть просмотровые устройства, - не спеша рассказывает бывший оперуполномоченный. А сам снова думает: «А может, получила приказ узнать, точно ли я из Лысьвы». Но будучи человеком в дальних степных районах вовсе не чужим, он легко мог описать быт такого посёлка, как Лысьва.

- А книги? – неожиданно продолжает Элла. – Книги вы там читаете?

- Да откуда, там у нас их нет, у нас читают только в школе, - отвечает Горохов, - у нас всё больше слушают.

- М-м… - и тут северянка решает перейти к делу и встаёт. – Слушай, по нашим делам… Ты должен подписать кое-какие бумаги.

- Это насчёт виз для Базаровой и её детей? – уточняет Горохов.

- Насчёт виз и насчёт денег, - Элла отходит и достаёт из шкафчика у стены несколько белых красивых листов бумаги и ещё авторучку. Подходит к нему и, отодвинув блюдо с закусками, кладёт листы перед ним. И начинает своим пальчиком с отличным маникюром показывать: – Вот тут нужно подписать и вот тут, - потом поворачивает лист. – И здесь.

Она протягивает ему ручку: бери, подписывай. Горохов ручку у неё берёт, но и листы берёт тоже и, не снимая своих солнцезащитных очков, начинает читать, что она там ему подсунула. А Элла тут и удивляется:

- Ты, что, собираешься всё это читать?

«Вот почему она спрашивала про чтение книг в далёком оазисе под названием Лысьва!».

- Тот человек, с которым я добыл вещество, сказал, чтобы я читал всё, что вы заставите меня подписать, – отвечает Андрей Николаевич.

И, конечно, Элла тут же пускает своё оружие в ход: она садится на подлокотник его кресла и ставит свою красивую ступню с педикюром ему на колено. Её лобок от него – только руку протяни, он видит её стриженые чёрные волоски внизу живота, прямо над низкой резинкой малюсеньких трусиков. И женщина ему говорит:

- И охота тебе это читать…? – она кладёт руку ему на шею. – Подписал бы, да начали целоваться, – её прикосновения будоражат, отвлекают его. Но всё дело в том, что ему уже интересно. По-настоящему.

Теперь-то как раз его уже волосками над резинкой трусов и лакомыми прикосновениями не смутить, он чувствует, что прочитать это всё нужно, и говорит ей:

- Я быстро.

Горохов и вправду читает быстро, и с некоторым злорадством вдруг понимает, что взялся читать эти листки не зря. Ему вдруг открывается кое-что неожиданное. Андрей Николаевич буквально глотает слова и фразы, так ему интересно.

«Вон оно как, оказывается! Прекрасная Элла завербовала Михаила Толстых ещё… полгода назад! И теперь мой позывной, как выясняется: «Пермяк». Ну ладно… Неплохо придумала. Ах… вот оно что!? Судя по ведомости, приложенной к договору, я согласился сотрудничать с нею за денежки, конечно. С моей стороны… я обещал собирать для неё информацию. Докладывать обо всём, что происходит в степи. Особенно всём, что касается пришлых и… - и вот тут Андрей Николаевич, признаться, удивляется ещё больше. – … пророков секты служения Будущему. Прейскурант сведений расписан чётко. Молодцы… Видно, у них там серьёзный учёт насчёт расходов. И все эти полгода северяночка систематически встречалась со мной. Однажды, судя по всему, я сообщил ей о возможности найти «выход» пришлых. И вот она ставит мне эту задачу. И… субсидирует поиски суммой в сто двадцать рублей. Умница, честное слово. И я, Михаил Толстых из Лысьвы, конечно, взялся за это дело, ну а как ещё, деньги-то вон какие предложили!».

Всё это было описано в бумагах лишь косвенно, большую часть ему пришлось додумывать, и бумаги эти были необходимы лишь для того, чтобы подвести баланс затрат. Оказывается, на каждую встречу со своим агентом, и за каждое новое задание он получал от неё солидные выплаты. Элла для своего агента «Пермяка» денег не жалела. И в этих бумагах все суммы и задания были подробно прописаны, а расписаться в бумагах он должен был именно под словами «получил наличными».

«Умница девочка!».

Он додумал всё, чего не было в бумагах, а потом взглянул на неё.

И… не узнал ласковую Эллу. Она смотрела ему в глаза, и её взгляд был сосредоточенным, холодным. Молодая женщина, кажется, ждала от него неприятных вопросов. Но всё дело было в том, что у Андрея Николаевича не было к ней никаких вопросов. Он и так всё понял: эта очаровательная северянка хотела немного подзаработать, и это он одобрял. «Пусть бабёнка себя порадует денежкой». Но помимо этого, он из прочтённого понял, что Эллочка – человек достаточно амбициозный. И что эту операцию с добычей ценнейшего вещества она хочет немножечко «пустить мимо начальства». То есть все лавры и заслуги от добычи реликта она собиралась приписать себе лично. Для этого ей и нужны были эти бумаги. Они подтверждали, что реликт добыт именно её усилиями.

«Я согласен!».

Это было ему на руку. Теперь это будет их общая, небольшая и такая милая тайна. Горохову это нравилось.

«Ну что же, это даёт мне возможность поиграть с тобой, милочка». Он не просит у неё никаких пояснений и, не произнеся ни слова, кладёт бумаги на столик и начинает подписывать их там, где нужно. Пишет умышлено коряво. Миша Толстых не очень большой мастер писать. Мало того, подписав пару бумаг, он просит у неё другую ручку. Она всё понимает, у неё есть ещё ручки, и сразу оживает, её лицо добреет, и едва он ставит последнюю подпись, как молодая женщина чуть не из-под пера выдёргивает у него бумаги. Элла довольна, она вскакивает и уносит бумаги куда-то в другую комнату. А потом возвращается и берёт свой стакан в руку, садится в кресло напротив и сообщает ему:

- Руководство одобрило все твои запросы: и деньги, и визы для Базаровой и её детей. Всё будет ей выдано, как только я получу вещество.

И тут он немного осаживает её:

- Малость не так всё. Это сначала она и дети получат визы и чек, хороший, честный, а уже потом я отдам тебе вещество.

- Слушай… - она пристально смотрит на него. – Мы ведь можем всё ей предоставить, а ты… не отдашь мне вещество. Я сильно рискую. У меня могут быть большие неприятности.

- Ничем ты не рискуешь, - отвечает ей спокойно Андрей Николаевич. – Это я рискую. Вы ведь в любой момент можете и визы аннулировать, и чек отменить.

- Аннулировать, - зачем-то повторяет она, с интересом глядя на него. И бывший оперуполномоченный понимает, что зря употребил этот термин, Миша Толстых и слов таких не знает. И тогда он добавляет:

- Об этом мне сказал человек, что добывал со мной вещество, он сказал, чтобы я вам его не отдавал, пока вы всё не сделаете.

Глава 41

Тут она уже не возражала, его логика её убедила, было понятно, что этот вариант уже обсуждался ею с начальством. Вообще настроение у неё сразу вернулось на отметку «отлично». Элла улыбалась; конечно же, она была довольна тем, что бывший оперуполномоченный подписал все платёжные документы, которые она ему подсунула.

- Миша… А что бы ты хотел для себя? – вдруг спрашивает его Элла. И так как он не сразу ответил, то пояснила: – Ну, какой подарок? А то ты для других всё стараешься, а тебе самому что нужно?

И тут он глядит на неё серьёзно и отвечает:

- Чтобы ты разделась.

- Да, это… - она встаёт и легко снимает трусики, бросает их на кресло, - сколько угодно, это не в счёт, я этого и сама хочу, – женщина подходит в одном топе и садится к нему на подлокотник кресла. – Чего бы ты хотел помимо меня? Чего-нибудь ценного…

Горохов прикидывает: а что бы попросил у северянки такого ценного человек из Лысьвы: оружия? Патронов хороших? Мин для миномётов? Тепловизоров? Тут он вспоминает, что всегда в тех краях в дефиците, всегда дорого стоит и не помешает ему самому… И говорит ей:

- Дрон нам в Лысьве хороший не помешает, с хорошими камерами ночными и сменными аккумуляторами.

- Дрон для Лысьвы, значит? – переспрашивает она, и в её голосе, как ему кажется, звучит какой-то подтекст. – Ну хорошо, будет тебе дрон. А пока, - она берёт его руку и зажимает её у себя между ног, - поцелуй меня.

***

Уже в постели он лежал, закрыв глаза, в приятном полузабытьи и восстанавливал дыхание, а она тем временем вышла из душевой кабинки и спросила у него:

- Принести сигареты с пепельницей?

- Да.

Эта женщина – как, он и сам понять ещё не мог, – но предугадывала почти все его желания. И не только, как выяснилось, в постели. Андрей Николаевич только подумал о табаке, а она уже спрашивает: не принести ли? Пока он над этим размышлял, она вернулась с дорогими сигаретами и пепельницей, сама прикурила длинную тонкую сигаретку и отдала ему: кури. И села возле, стала рукой гладить ему живот:

- Какой он у тебя…

- Какой?

- Твёрдый, как и все твои мышцы, - поясняет она. – Мышцы у тебя кажутся не очень развитыми… на первый взгляд, но когда прикасаешься к тебе, понимаешь, насколько ты сильный.

Он с нею согласен. Тело у Андрея Горохова было покрасивее, чем у Михаила Толстых, Миша – он худощавый, жилистый. Но теперь ему уже казалось, что в силе Толстых Горохову не уступит, а уж в выносливости, может, даже и превзойдёт. Скорее всего превзойдёт.

И он говорит ей:

- В степи сало и мясо – оно только лишний груз, сухим, таким как я, легче, там у нас температуры под пятьдесят каждый день, а ходить приходится много. У нас там все жилистые. - он не врёт ей; и добавляет: – Таких женщин, как ты… ну вот так, чтобы зад такой красивый, как у тебя, такие ляжки – у нас такого всего не найти… А ещё все в меланомах и в проказе, сколько от неё ни лечись… Это здесь такие, как ты, красивые водятся.

- Прекрасно, - Элла улыбается и продолжает: – Пользуйся сколько хочешь моим салом и мясом, – и вдруг говорит ему: – А вот у тебя меланом и проказы я не заметила. А говорят, там, на юге, у всех поражения кожи.

- У многих. А вот у моего отца тоже меланом не было, - вспоминает Горохов; и не врёт ей, мать говорила, что он взял свою генетику от отца, а тот был очень здоровый и сильный человек. – А от проказы я таблетки пью всё время.

- А кожу? – она проводит пальцем у него по шее, как раз в том месте, где белая часть его эпидермиса стыковалась с более тёмной. – Эту… разную кожу ты тоже от отца унаследовал?

Естественно, она не могла не заметить его странной кожи, раз он с нею в постели.

«Сейчас попросит ещё раз снять очки».

И ему будет неловко ей отказывать, поэтому он думает сосредоточить её внимание на коже.

- Да, от отца. А он от бабки. У неё тоже такие разводы были. Ещё ярче, чем у меня. В общем, кожа мне от них досталась хорошая, - «это тебе Ван «пальцы-щупальцы» из обители Всеблагого засвидетельствует».

- Хорошая… Она такая… - северянка продолжает водить рукой по его телу, - такая плотная, и волос на ней мало, – и вдруг женщина вспоминает: – Слушай, а мы ведь навели справки об этой Базаровой. Ты знаешь, а я знала её мужа.

Тут главное было себя не выдать, он полежал несколько секунд после этих её слов, сделал очередную затяжку и произнёс:

- И что? Толковый был мужик?

- Обаятельный, - отвечает ему молодая женщина и улыбается.

- Ты и ему давала, что ли? – довольно грубо интересуется Горохов.

- А ты, что, ревнуешь? – она словно дразнит его.

- Ну, давала или нет? – настаивает он.

- Успокойся – нет, – Элла смеётся. – Хотя он был интересный. Я ему предлагала встретиться, но он отказался, кажется, он был влюблён в свою Базарову.

Этот разговор, эта тема ему не нужны, и он пытается отвести от неё северянку:

- Интересно, а у тебя есть постоянный мужик?

- Нет, - молодая женщина качает головой. – Постоянного нет, но без мужского внимания я не остаюсь.

- Да уж понятно, - мрачно говорит Андрей Николаевич и тушит сигарету в пепельнице.

Но женщина не хочет уходить от темы мужа Натальи Базаровой. И она продолжает чуть вкрадчиво:

- Миша, а ты знаешь… Ведь именно муж Базаровой уже доставлял нам вещество.

- И что? – спрашивает Горохов.

- Ты ведь знал его? Да? – она не спускает своих прекрасных глаз с бывшего уполномоченного.

- С чего бы? – он специально ведет себя немного глупо.

- С того, что он уже приносил нам вещество, и ты принёс, а ещё ты печёшься о его жене и семье, как о своей, - отвечает ему Элла. Конечно, она умная. А её руководство ещё умнее. И все их разговоры «пишутся». И потом тщательно этим руководством разбираются. Ему нельзя сейчас прокалываться, нельзя фальшивить. Консульство всегда работало и теперь работает с Трибуналом очень плотно. Вряд ли, конечно, северяне сдадут его, им такие, как он, специалисты, знатоки степи и юга позарез нужны. Тем более доставляющие им вещество. Но тем не менее информация всё равно может просочиться в Трибунал.

«Может? Да они следят за Натальей, в этом и сомневаться не смей, в Трибунале уже знают, уже размышляют над тем, что вокруг Базаровой северяне что-то затевают, раз они запрашивали про неё информацию. У северян уже полное моё досье, с отпечатками пальцев и образцами моей генетики. Тут нужно быть очень осторожным. Главное – не злить их и пользоваться тем, что им нужно вещество. Всем, всем нужен реликт, на этом придётся и играть».

А Элла всё так же водит пальчиками по его животу, по бедру и даже слегка прикасается ноготками к члену, как будто дразнит его, но сейчас Горохову не до сладких игр, сейчас у него все мысли о другом; она ждёт ответа, и он ей отвечает:

- У того человека, о котором ты спрашиваешь… У него был грибок и кончились таблетки, он последние километры еле шёл, он дышать толком не мог. Нет его больше.

- Ладно, ладно, - она продолжала его поглаживать и говорила это уже примирительно: нет его так нет. – А ты… ты сам сможешь найти или указать нам на карте, где вы нашли выход?

- Да я в картах не очень, я всё больше глазами дорогу запоминаю. А почему ты спрашиваешь?

- Нет, ты не подумай, что я хочу узнать место и отправить туда людей без тебя, – говорит северянка с необыкновенной искренностью. - Я в том смысле, чтобы ещё раз сходить за веществом. Ты сможешь без того человека найти место?

- Вам ещё нужно? – уточняет Горохов.

- Нужно, и много, как можно больше, – отвечает женщина. И теперь она уже не просто прикасается к его члену. Она возбуждает его специально. И сделать это ей было совсем не трудно. – И ты за это получишь всё, что захочешь. Всё.

«Не могу понять… Это я такой лёгкий на подъём, или она такая сладкая да умелая?».

И тогда он прикасается к её груди и говорит ей:

- Много вещества там не собрать. Нужно хватать, сколько успеешь.

- Почему? - она укладывается с ним рядом, но руки своей с его тела не убирает.

- Потому что убьют, - резко произносит ей Горохов. Потом она молчит, обдумывает услышанное. А дальше им уже стало не до разговоров.

***

- Ты меня просто растерзал за эту ночь, - она лежит на кровати с закрытыми глазами. Ну, он, когда проснулся в четыре часа, в который уже раз взял её. А потом сходил в душ, вышел из него и снова овладел этой молодой и прекрасной женщиной. – У меня такого за всю жизнь не было. У меня всё болит уже.

- Слабенькие вы, бабёнки городские, - отвечает её Андрей Николаевич с некоторым удовлетворением. – Не то что наши.

Честно говоря, он и сам удивился своим нескончаемым силам. Да, неплохую половую систему ему «установил» пророк. Такие ночные марафоны он мог устраивать только в юности.

- Это потому, что вашим женщинам негде спрятаться от вас в степи, – говорит она, укладываясь на бок, - а мужчинам и заняться больше нечем. Вот вы их там и мучаете.

- Угу, - он демонстрирует сарказм, - ночью ты не особо жаловалась.

- Ночью я пьяная была, - отвечает Элла, потихонечку приходит в себя и вспоминает про дела: - Сегодня наши люди пойдут к Базаровой. Мы вчера выяснили, что она в больнице после родов.

«После родов!».

Горохов едва удержался, чтобы не спросить, кого родила его жена Наталья. Едва удержался и спрашивает про другое:

- В больнице? Она, что, больная?

- Нет, с нею всё в порядке, врачи сказали – здорова, восстанавливается после родов, уже выпишут на днях, - отвечала северянка, с трудом вставая с кровати и постанывая немножко. - Ой, Господи, всё болит… - женщина проходит в уборную, но даже в таком виде, с растрёпанными волосами и чуть припухшими глазами, она всё равно необыкновенно соблазнительна. Элла дверь за собой не закрывает и продолжает, уже сидя: – Наши люди спросят её, хочет ли она перебраться на побережье. Сообщат, что за неё похлопотали и она может взять с собой трёх людей. А что будет, если она откажется от переезда?

«Наталья откажется от переезда к океану? – нет, он даже мысли такой не допускал. - Да она мечтала об этом всю сознательную жизнь. Она раньше искала себе мужа из консульства или богатея какого только для того, чтобы перебраться за болото. А теперь, когда у неё на руках ребёнок, два пасынка, и муж где-то сгинул в песках, зачем же ей отказываться от хорошего климата, фруктов на берегу океана и огромной кучи денег?».

- Ну, откажется, - говорит Андрей Николаевич так, как будто это его мало волнует, – значит откажется. Это её дело. Вы тогда деньги ей отдайте, и всё.

- Деньги отдадим, – говорит Элла. Она встаёт и подходит к зеркалу. Смотрит на себя, пытается поправить свои волосы и спрашивает сама себя: - Господи-и… Кто это? Что за сколопендра?

Молодая женщина кокетничает, напрашивается на комплимент. Она по одному взгляду Андрею Николаевича понимает, что прекрасна, даже в этот утренний час.

- Хорошо, - вздыхает северянка, продолжая разглядывать себя в зеркало. – А как мы проведём дело, когда ты мне отдашь вещество?

Тут Миша Толстых берёт верх над Андреем Гороховым и подходит к ней сзади вплотную, обнимает и кладёт руки ей на груди.

- Ты утром сегодня приведёшь её в консульство, к двенадцати выпустишь … Я буду там. Когда увижу, что она вышла… отдам тебе вещество.

Элла через зеркало внимательно смотрит на него и вдруг говорит:

- Слушай, Миша, сними очки ещё раз.

- Зачем? – тут, в санузле, светло, он не хочет, чтобы она рассмотрела его глаза. Во-первых, ему не нужно, чтобы она рассматривала их и запоминала, а во-вторых… его молодая сущность стесняется, как ему кажется, своего изъяна. Уж слишком они у него… необычные.

- Я хочу посмотреть в глаза, – объясняет Элла. – А то знаешь ли… Как-то это немного странно, заниматься любовью с человеком, который никогда не снимает солнцезащитных очков. У меня такого ещё ни разу не было, – она смеётся и тянет руку к его лицу.

Но он всё-таки уклоняется от пальцев молодой женщины и… отказывается:

- В следующий раз.

- Ну тогда ручки убираем… - она убирает его ладони со своей груди. Он кладет ей их на талию, но и оттуда Элла их изгоняет. – Всё, всё, всё… На выход, Мишенька. Я в душ.

Дверь молодая женщина не закрыла, и пока она мылась, а он одевался, они разговаривали, уточняли условия сегодняшней встречи у консульства.

- Слушай, а вдруг Базарова не захочет идти к нам в консульство? – в самом конце, уже выключив воду, спросила Элла.

- Уговори её, ты сумеешь, ты вон какая проныра.

- Проныра, - северянке понравилась это слово. Она вытирается и смеётся. – Где вы, степные люди, только берёте такие словечки? – и потом заканчивает: - Ладно, уговорю. Скажу, что за неё хлопочет очень хороший человек.

- Хороший? – переспрашивает Андрей Николаевич.

- Ну а какой ещё? Какой человек будет хлопотать за жену и детей погибшего товарища? - тут она выглянула из кабинки. – Отдавая непонятно кому, человеку, которого в жизни не видел, целое состояние, – Элла смотрит на него внимательно, ожидая его реакции на эти её слова, но бывший оперуполномоченный предпочитает в этом случает отмолчаться.

Когда она выходит из душевой, всё ещё вытирая волосы, голая и посвежевшая, он не выдерживает и хватает её за руку, но, всё поняв, Элла начинает вырываться:

- Нет, Миша, нет… Всё, ну всё… Дай мне хоть немного прийти в себя, потерпи до вечера…

Она серьёзна, он не решается настаивать и выпускает её.

Глава 42

Он сначала завтракает в небольшом и чистом ресторанчике прямо неподалёку от её дома, потом час идёт пешком, выявляя слежку. И только убедившись на сто процентов, что за ним никого, находит такси и едет к автослесарю. Его «Термит» уже готов, машинку выкатили из цеха и поставили в тень здания. Выдавать заказ Тарасов вышел к Горохову сам. У него был список в руках, вот по списку он и начал отчитываться:

- Покрышки поменяли, аккумулятор, свечи – новые, зажигание выставили… Нового генератора не нашли, мы старый перемотали, с ним всё в порядке, работает нормально, а если вдруг что, так вот баллон и нагнетатель установили для пуска двигателя… - всё это он показывал Андрею Николаевичу по каждому пункту списка и под конец сказал. – Ну, вы сказали, что те сто рублей – это аванс за работу, а за детали заплатите отдельно.

- Так и есть, сколько я вам ещё должен?

- Тут немало вышло, новый полукиловаттный кондиционер, он дорогой, и один баллон с нагнетателем…

- Цифру назовите.

- Покрышки отличные… - мастер стеснялся, но наконец выдал сумму: – Тридцать семь рублей… В общем.

Горохов лезет в карман; да, эта маленькая машинка обошлась ему недёшево, но неприметный транспорт ему действительно нужен. Он рассчитывается с мастером.

- Спасибо вам.

- Это вам спасибо, - отвечает тот, принимая деньги. А когда бывший оперуполномоченный уже садился в свою машину, автомеханик всё-таки спросил у него: - Послушайте, а что за человек вам меня рекомендовал?

- Хороший человек, - ответил Горохов и закрыл дверь.

Он поехал к своему тайнику, достал оттуда вещи и вернулся в город. Потом, забрав с собой вещество, оставил свою машину напротив муниципального отделения безопасности, а сам добрался до стоянки такси, выбрал машину получше и, усевшись на пассажирское место, стал договариваться с таксистом:

- Нужно в центр, а там придётся подождать одного человека. Может, часик, может и больше.

- Ждать – это дорого, - заявил ему таксист.

Горохов протянул ему рубль, это был веский аргумент, и таксист сразу согласился ждать сколько будет нужно. И они поехали на улицу Рябиновую. А там нашли свободное парковочное место почти напротив центрального входа в консульство.

- Вот тут и будем ждать, – сказал пассажир водителю.

- Музыку включить? – поинтересовался водитель.

Андрей Николаевич немного подумал и, вспомнив, какую музыку обычно можно услышать в такси, отказался. Он чуть приоткрыл окно и закурил. Сидеть ему тут нужно было почти полтора часа.

***

Он бы никогда не узнал свою жену, если бы у неё не было на руках ребёнка и её не привезла на машине с консульским флажком стройная длинноногая женщина с копной каштановых волос. Наталья была не похожа на саму себя, словно её одели в чужую одежду. Вместо изысканных пыльников, косынок и узких брюк с яркими сапожками – самый обычный комбинезон обычной городской женщины средних лет и весьма среднего достатка. Мало того, она заметно прибавила в весе, ему одного взгляда было достаточно, чтобы это понять. Если бы длинноногая Элла не помогла женщине с ребёнком вылезти из машины, он бы никогда даже и не подумал, что это его жена, ещё недавно утончённая и элегантная женщина мегаполиса. Им овладело странное чувство, ему стало её жалко, захотелось встретиться с нею, как-то поддержать, хотя бы сказать пару слов. И, может быть, взглянуть на ребёнка. Но этого делать было нельзя… Категорически. И он просто закурил очередную сигарету. И снова потянулось время. И это было не простое ожидание, Андрей Николаевич ещё всё время поглядывал по сторонам. Он полагал, что за женой мог притащится следом кто-то, кого он видеть вообще не хотел. То, что Наталью забрали из больницы, в Трибунале уже знали, не могли не знать. И что её увезли на консульской машине – тоже. В общем, нужно было быть начеку. А машин и людей у консульства хватало. Непрекращающийся поток, люди поодиночке и целыми семьями приходили и уходили, приезжали и уезжали.

Некоторые машины искали место для парковки. Круговерть.

На всякий случай бывший оперуполномоченный раскрыл кобуру с пистолетом, а потом попросил водителя увеличить мощность кондиционера, чтобы тому было не слышно, как он загоняет патрон в патронник.

Без семи минут двенадцать к главному входу консульства подъехало такси, и ещё через пару минут из дверей вышли всё те же женщины. Одна с ребёнком, другая в обтягивающем комбинезоне и с ничем не прикрытыми шикарными волосами. Женщина с ребёнком, кажется, благодарила стройную и длинноногую, потом уселась в такси, а длинноногая передала ей пластиковую папку и закрыла за нею дверь.

Всё. Такси уехало, а длинноногая осталась стоять у дороги, она вертела своей модной, как у подростков, маской по сторонам, видно, искала его, и тогда Горохов говорит водителю:

- Посигнальте.

Тот сигналит пару раз, и Элла, поглядев по сторонам, замечает его такси, пропускает машины и переходит дорогу, подходит ближе, и тогда Андрей Николаевич приоткрывает окошко. И она видит это, подходит, а он протягивает ей пробирку, завёрнутую в тряпицу. Северянка, даже не взглянув, кто там в салоне, сразу берет её и разворачивает тряпку. И глядит на пробирку.

Конечно, он не мог видеть её лица за красочной маской, состоящей из красивых очков и лёгкого, замысловатого респиратора, но по тому, как быстро она спрятала пробирку под курточку, куда-то в область бюстгальтера, и прижала её сверху рукой, ему было понятно, что она как минимум… как минимум рада, а может быть, и счастлива, что реликт наконец у неё. Но прежде чем женщина успела повернуться к машине и что-то произнести, он закрыл окно и сказал водителю:

- В порт.

***

Теперь нужно было срочно уходить, уходить из Города вообще. Обо всех перемещениях Базаровой уже было известно в Конторе, в этом он не сомневался. Конечно, ни Эллу, ни Наталью люди Поживанова трогать бы не стали. Хотя Наталью могли и допросить насчёт визы на север. Но она и знать не знает, кто её благодетель. А Элла и особенно её начальство Поживанова пошлют куда подальше. Им поставщик реликта важнее, чем мелкие дрязги южан. Но всё равно, уходить было нужно. Мужики у Поживанова толковые, им только зацепочку дай, а дальше они начнут мотать – не остановишь, так и выйдут на Михаила Толстых из Лысьвы. Поэтому, доехав до порта, он ещё дважды ловил такси и целый час колесил по городу, прежде чем вышел из машины и пошёл к своему «Термиту», ещё пару раз проверяя, нет ли за ним хвоста. А когда добрался до машины, он поехал на юг, в район Березняков.

Там пообедал как следует и покинул Агломерацию. Ещё до темноты Андрей Николаевич добрался до Железнодорожного. Заправил машину, дождался сумерек и нашёл место, откуда можно было безопасно позвонить.

Элла сразу всё поняла:

- Почему ты звонишь? Ты, что, не придёшь?

- Не получается, - отвечает Горохов. И женщина после этих его слов замолкает – и молчит секунд десять, наверное. Ему даже приходится проверять. – Ты ещё здесь?

- Да, здесь, но почему ты не придёшь? – спрашивает она. – Что случилось?

- Да так, ничего. Просто пора уже заняться делом, я ведь обещал тебе достать ещё этого…

- Да, мне очень нужно то, что ты мне раздобыл, но я думала, что мы сегодня отпразднуем нашу удачную сделку, – у неё чистый, молодой голос, он до сих пор не обращал на него внимания, а тут вдруг…

- Тебя похвалили на работе?

- Похвалили, - она, кажется, усмехается. – Руководство возжелало с тобой познакомиться.

- Передай руководству, что я ни с кем из них знакомиться не хочу, я буду работать только с тобой, - произносит бывший оперуполномоченный и добавляет: – Только с тобой.

- Ну, я так приблизительно им и сказала, - говорит она и продолжает: – А я дрон для тебя заказала. Мне сказали, что хороший.

«Дрон. Эх, как он был бы кстати».

И тут он придумывает:

- Отправь его в Лысьву, на имя нашего старосты. Я потом у него заберу коптер.

- Миша… - произносит она и замолкает.

- Что? Ну, говори, – настаивает он.

- Я делала запрос в Лысьву, там уже пять лет староста – женщина. А ещё там сказали, что у них уже одиннадцать лет нет ни одного Михаила. Был один Михаил Можейко, так он одиннадцать лет назад ушёл в Пермь с бригадой старателей и не вернулся, – сказав это всё, она замолкает.

Но Андрея Николаевича вовсе не смущает услышанное, он лишь констатирует:

- Да, давненько я не был в Лысьве, – и потом он понимает, что этот разговор несёт в себе слишком много информации, но Элла как будто услышала его мысли:

- Не волнуйся, я отключила прослушивающее устройство.

- Да? Тогда отлично, – произносит он, но, честно говоря, не доверяет ей полностью. Возможно, она и может вести игру самостоятельно, но только в том случае, если это ей позволит начальство.

И тут она снова произносит проникновенно:

- Миша?

- Ну? – он заинтригован.

- Ты извини… В общем, вчера я отвезла твои биоматериалы в Институт. Мне просто было очень интересно, что с твоими глазами…

«Ах ты пронырливая дрянь!».

- Ну и что тебе там сказали? – Горохов делает вид, что его это мало заботит, но его как раз это заметно напрягло. В Институте народец грамотный, уж анализ белка они сделают. И раз она об этом речь завела, значит, вызнала что-то интересное. А раз узнала она…

- Я пока ничего своему начальнику не сказала об этом. Пообщаемся, когда придёшь, – говорит Элла; кажется, она хотела его немного успокоить. И после продолжает: – Если хочешь… приезжай сейчас и поговорим обо всём. И о твоей бабке поговорим, и о твоих глазах.

Андрей Горохов в нём при этих словах ещё больше насторожился.

«Ну и хитрая же зараза».

А вот Михаил Толстых… уже готов был плюнуть на всё и поехать на север, к освещённому витринами ресторанов и клубов центру Агломерации. Наверное, это было самое его сильное желание за всю его жизнь после перерождения. Каким-то неимоверным усилием Горохов берёт верх над Михаилом.

- Нет, я уже далеко. Приеду, когда найду то, что тебе нужно. Ты деньги готовь.

- Жаль. Ну как знаешь, - даже по голосу он понимает, что северянка хоть немного, но расстроена. Хотя она может и притворяться. Это рождает у него очередной порыв плюнуть на всё и поехать к ней, но и этот порыв разбивается о сознание и опыт бывшего оперуполномоченного. А она тем временем спрашивает его:

- А что ты сейчас собираешься делать?

- Найти толкового человека, а лучше парочку, одному туда трудно будет дойти, – говорит он.

- У меня есть толковые люди, они настоящие степняки, – сразу сообщает она.

- Нет… - конечно, никакие люди ему не нужны, а уж её-то люди ему не нужны сто процентов. Ведь никуда идти за реликтом он не собирается. - Я сам найду. Мне нужны хорошие старатели, что ходили в Пермь и дальше. Опытные люди нужны.

- В Пермь? – северянка сразу цепляется за его, якобы случайную, проговорку.

Но он не собирается продолжать этот разговор, он и так вышел очень длинный; если его ищут, а её телефон прослушивают, то нужно уже давно было его прекратить.

- Всё, красотка, месяц меня не будет точно, а как всё найду – я тебе позвоню.

- Миша… - начинает женщина, она явно хочет продолжить разговор, но Горохов Андрей Николаевич решает, что на сегодня хватит душещипательных бесед, и кладёт трубку.

Глава 43

Что теперь? Одно дело, он, кажется, закончил; проверять, получила ли жена визу и деньги, в общем-то, не имело смысла, северянам по большому счёту верить было можно, так что теперь он был свободен. У него, разумеется, было тут ещё одно дельце, но сейчас оставаться в Большом Городе было небезопасно. Контакты его жены с консульством не могли не вызвать у людей Поживанова интерес, а люди эти неглупые, так что нужно было уходить. Исчезнуть.

Он садится в свою новую-не новую машинку и заводит двигатель.

На юг, на Губаху. По оживлённой ночной дороге, вместе с десятками больших и малых караванов. Но тонны пыли и бесконечная вереница встречных фар в глаза ему не приглянулись, и уже километров через десять он сворачивает в степь, там ему лучше, бандитов он не боится, даргов до самой Губахи быть не может. А в степи спокойно, тихо, только ревут где-то вдалеке тяжело гружёные машины, сверкают цепочками огней. А тут он выключил фары, моторчик у него работает тихо, издали его никто не увидит и не услышит. Ехать можно… Вот только при покупке «Термита» он как-то не подумал о том, что небольшой автомобиль не очень хорош на барханах, и те «хвосты» больших песчаных дюн, которые большой грузовик в три моста пересекал играючи, ему на «Термите» приходилось объезжать. А это немного удлиняло путь. Ну да ладно, зато кондиционер ему мастер поставил отличный, и в кабине было весьма комфортно. Вот только стали в дороге к нему приходить мысли… Мысли не очень лёгкие. Он почему-то сейчас думал не о длинноногой северянке, а о своей располневшей жене.

«Как ей сейчас? Она одна, с ребёнком и двумя противными пацанами, которые её ни в грош не ставили даже при мне, потому что она не женщина степей, а городская цаца. Что она думает по поводу всего случившегося? Наверное, с ума сходит от догадок… Или, может, радуется деньгам и переезду на север? Ну, должна же радоваться, она ведь всегда о том мечтала, - ему почему-то очень захотелось, чтобы Наталья была рада тому, что он для неё сделал. – Интересно, как на её сообщение о переезде отреагировали мальчишки?». Он вздыхал, глядя своими удивительными глазами в черную даль, заваленную песком. Он всё прекрасно видел, даже несмотря на то, что месяц прятался за облачками. А ещё он думал о том, что Наталью ждут неприятные разговоры с ребятами Поживанова, но он надеялся, что задержать Наталью или применить к ней меры воздействия при допросе они не посмеют. Тем более что они знают: за неё хлопотали люди из консульства. А это весомый факт, от которого даже Трибунал просто так не отмахнётся.

Въехав на небольшой холм, заросший кактусами, он взглянул в зеркало заднего вида и увидел где-то совсем вдалеке последние огоньки Железнодорожного, южного пригорода Большого Города. Он с трудом отогнал от себя мысли о жене, о том, что будет с нею. Там, в городе, остался Поживанов, по сути, виновник всех его нынешних мытарств и волнений. Убийца его наставника. Продажный и хитрый урод. Но с ним он собирается решать вопрос чуть погодя; пока пусть всё уляжется, пусть Наталья с детьми уедет… Теперь же у него появилось время подумать о просьбе Всеблагого, о том, как переправить новую, молодую Люсичку через болото, и в этом ему мог бы помочь нынешний его тёзка Миша-Шубу-Ухай. Теперь нужно было выяснить, дошёл ли он до людей, не прикончила ли его Гупа, когда Аяз не вернулся, добрался ли он до Галины. И у неё ли он ещё. Конечно, всё это было маловероятно, но лучше было проверить, чем гадать. В общем, Андрей Николаевич отправился в Тёплую Гору и поехал на юго-восток, то есть напрямки через степь и предгорья, так, чтобы не заезжать в Губаху и другие большие населённые пункты.

***

Бывший оперуполномоченный не остановил свой грузовик рядом с домом Галины, проехал дальше. Ехал, разглядывал всё. С тех пор как он тут не был, кажется, в городке прибавилось людей, да и транспорта. Андрей Николаевич оставил своего «Термита» в тени одного небольшого домика и пошёл, оглядывая всё вокруг, к дому знакомой ему женщины. Дом почти не изменился. Горохов даже в огород заглянул… Тыквы были убраны, а в конце огорода теперь располагался небольшой загончик. Тут и гадать не нужно было, даже через хороший респиратор просачивался запах свиньи.

«Значит, мечту свою она осуществила».

Он ещё раз огляделся и позвонил в дверь. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и Горохов увидал… Петю. Петра. Тот смотрит на него с настороженностью: ну и чего тебе?

- Добрый день, - вежливо произносит Горохов.

- Здорово, - нейтрально отвечает тот. Но видно, что подозрительность Петю не покидает.

- Мне бы Галину, - продолжает Андрей Николаевич.

- На работе, а чего тебе от неё…?

- Разговор есть.

- М-м… - Петра это явно не радует. – А какой у тебя к ней разговор?

Горохову не нравится торчать тут перед дверью у всех на виду, и он тогда говорит ему:

- Петя, ты, может, разрешишь мне войти?

Пётр поначалу таращит на него глаза, а потом наконец пропускает бывшего оперуполномоченного в дом, а закрыв дверь, сразу интересуется:

- Так ты от Анатолия?

- Ну да, - отвечает Андрей Николаевич и разувается. – А где Мурат?

- Муратка? Так он в рейсе. Взял заказ до Североуральска. Но должен уже вернуться завтра, – сразу объясняет Петя.

- В рейсе? Так он водит сам? – Горохов вспоминает, что Мурат был не очень хорошим водителем.

- Водит, а что ему…? Поначалу не очень, а теперь наловчился… - Петя жестом приглашает гостя за стол и сам садится. – А ты к Галине зачем? – он достаёт сначала чашки для чая, но, подумав, вытаскивает из тумбы у плиты и рюмки.

- Да узнать у неё кое-что, – отвечает Андрей Николаевич. Он сам оглядывается и сразу много понимает. Тут же на кухне кровать-раскладушка. В прихожей верхняя мужская и детская одежда. – А ты, значит, тут живёшь?

- Ну, тут, - соглашается Пётр.

- При Галине, значит, прижился? – продолжает Горохов.

Вот здесь Петя напрягся снова:

- Ну, так живём вроде.

- Да ты не волнуйся, живите, раз живётся, - успокаивает его бывший оперуполномоченный. – Ты только её не обижай, ни её, ни детей…

- Да ну-у… - машет рукой Пётр. – Не-не, не обижаю, у неё ребята хорошие, толковые, – и тут он снова немного насторожился: – Слушай, а ты не за грузовиком пришёл?

- Нет, Анатолий сказал, что грузовик ваш, но если что, должны будете мне помочь, довезти куда скажу.

У Пети от сердца отлегло, он достаёт бутылку с водкой, водка так себе, да и закуской он что-то гостя не балует, хотя тот и поел бы, а «хозяин» разливает водку и интересуется:

- Довезём, если нужно, оно, конечно… А тебя как звать-то?

- Артёмом, - отвечает Горохов и берёт рюмку.

- Ну, за знакомство, Артём, - они выпивают, а потом Петя и спрашивает: - А чего ты от Галины хотел узнать?

- От Галины? – переспрашивает Горохов. – Да мне, в общем-то, всё равно, я и у тебя могу спросить.

- Ну? Чего?

- От Анатолия сюда один человечек должен был прийти…

И тут Петя оживает, глаза у него вспыхивают, и он догадывается:

- Татарин Миша?

- Ну да, охотник он, – «Татарин Миша».

- Ну так пришёл, весь посёлок переполошил, - почти радостно сообщает Пётр.

- Переполошил посёлок? – не понимает Андрей Николаевич. Тихий алкоголик Шубу-Ухай не похож на того, чьё появление могло всполошить весь посёлок.

- Так этот Миша сюда, в Тёплую Гору, дарга приволок, - сообщает ему «хозяин» и снова разливает водку по стаканам.

«Дарга? Какого ещё дарга?».

Андрей Николаевич не понимает, а Пётр с радостью ему сообщает:

- Девку даргов привёл с собой, представляешь? У неё половины башки нет…

«Гупа!».

-… по-нашему лопотать научилась кое-как, да только местные её убить хотели, и Татарина тоже. Галина заступилась за них, так местные и нас хотели порешить… Насилу уговорили их никого не убивать, и Татарин с девкой этой ушёл.

«Почему Шубу-Ухай её не убил? Я же ему сказал убить её! Но он был жив, это уже неплохо. Наверное, вернулся к себе на север, в Серов. Хотя с даргом его и там встретят нерадушно. М-м… Болван. Теперь ищи его по предгорьям!».

Он уже стал подумывать о том, что ему придётся искать других проводников, что переправят его и новую Люсичку через болото. Но Петя его вдруг радует:

- Они ушли в горы, на север, там и живут.

- Вдвоём, что ли? – с опаской уточняет Андрей Николаевич.

- Ну, уходили вдвоём, а как сейчас у них, я не знаю, Татарин нам мясо добывает, а мы его продаём… - разъясняет Пётр.

- И где вы с ним встречаетесь?

- Он каждую неделю спускается к Качканару, вернее, не к самому посёлку, а к охотничьему лагерю, это… - Петя думает, как объяснить гостю, где это место.

- Я знаю, где Качканар,- говорит ему Горохов. – Говори, что за место.

- Там чуть на запад, за озёрами, уже на подъёме в горы, есть одно местечко, – объясняет Пётр.

- Там заброшенная деревня, – вспоминает Андрей Николаевич.

- Ну, не совсем, там живёт несколько семей, - продолжает «хозяин», - да и охотники там стоят частенько. Вот туда он и приходит, дрофу приносит. А я или Мурат за нею ездим, продаём, а ему привозим порох, капсюли, дробь, витамины, горох, хлеб, сигареты, ещё что, если просит…

- Водку, - догадывается Андрей Николаевич.

- Ну, не без этого, – соглашается Пётр. – Там есть одна шалавёнка Настя, она сама гонит. Татарин говорит, что у неё дороговато выходит, вот он нашу и просит. Ну, мы, как его мясо распродаём, ему всё собираем, что ему нужно, а также деньги ему даём, вот он там и живёт в горах. Уж не знаю, с даргом этим или один, но вниз с гор он сходит без неё…

«А неплохо Петя тут с Муратом устроились, грузы возят, вяленым мясом приторговывают, опять же у них Галина, женщина с хорошей кожей, без проказы, дом со свинкой. Нормально мужички прижились».

- И когда же у вас с ним следующая встреча? – интересуется бывший оперуполномоченный, разглядывая Петра и замечая, что тот даже и отъелся тут на харчах Галины. – «Водочку пьёт, видно, с полынью завязал, раз щёки вширь пошли. Ну дай-то Бог».

- Через… четыре дня вроде, - вспоминает Петя. – Да, точно, мы у него мясо три дня назад брали, ещё до отъезда Мурата.

«Четыре дня?».

Сидеть в Тёплой горе четыре дня Андрей Николаевич не хотел: чего тут высиживать? И поэтому он опять спрашивает:

- А там в предгорьях, в том посёлке, значит, у Насти есть какое-то место, где она торгует водкой?

- Ну да, там же охотники всё время трутся, вот она и промышляет.

- Ещё раз объясни, где посёлок, - просит Горохов.

- Ну вот, смотри, Качканар… И на запад от города озёра, там рыбари местные, к озёрам, конечно, чужих никого не подпускают, но оно нам и не нужно. Нам мимо них проехать по дороге к горам.

- Знаю ту дорогу.

- Тем более… Озёра кончаются, и сразу дорожка вверх, в горы… Там не промахнёшься, она одна, справа от дороги потянется каменная гряда, вот мимо неё всё и ехать, и через пять километров он и будет: Охотничий посёлок.

- Ладно, друг, - Андрей Николаевич встаёт.

- А ты сейчас к Татарину поедешь? – интересуется Петя; он тоже встаёт с гостем.

- Такой задачи мне не ставили, - отвечает Горохов. Он, как всегда, осторожничает и поэтому придумывает: – Меня просили только его найти. А вот ты, товарищ дорогой, когда поедешь к нему за мясом, то обязательно передай, что я приезжал от Анатолия и что он скоро ему понадобится. Пусть будет готов.

- Я понял, всё передам ему, - Горохов тем временем обулся, надел куртку и готов был уже выйти, а Пётр его и спрашивает: – А что Галине передать?

- Галине? Да ничего не передавай. Вообще ей ничего не говори, а вот что Мише сказать нужно, так ты это помни, – отвечает Андрей Николаевич. – Ладно, всё, бывай, мне ещё до ночи до Горнозаводска нужно добраться.

- Не забуду, всё ему передам, бывай, товарищ!

Когда Горохов вышел из дома Галины и прошёл несколько шагов, он обернулся и увидал, как из окна, приподняв жалюзи, Петя смотрит ему вслед. Андрей Николаевич помахал ему рукой, и Пётр, махнув в ответ, жалюзи опустил.

«Смотрел, на чём я приехал? Или просто интересовался?».

Гадать смысла не было, и бывший оперуполномоченный подумал, что правильно сделал, когда оставил машину вдали от дома Галины.

Он и вправду был голоден, а ещё грязен и устал. Поэтому Горохов нашёл удобный трактирчик. Тот был на выезде, почти у дороги, еда дрянная, при помывке пришлось платить за каждые десять литров, и кондиционер в комнатушке оказался еле живым, но зато там было много проезжавших мимо шофёров, и с тем, чтобы затеряться среди них, у него не было никаких проблем. А ещё до зари он выехал и поехал по большой дороге на север. На Качканар.

Глава 44

На рассвете, не доезжая до Качканара десяти километров, Горохов свернул с большого тракта и поехал на северо-запад, так, чтобы сразу выехать к западной оконечности Качканарских озёр. И тут, на разбросанных среди песка и грунта камнях, маленькие колёса и низкий клиренс его машинки снова показали себя не с лучшей стороны. И он стал подумывать о другой машине. О трёх мостах и пониженных передачах. Но у его «Термита» было одно немаловажное преимущество. Его невозможно было опознать, отличить от сотен и сотен других таких машинок, что шныряли по дорогам вокруг Камня. Тем более, когда его машина покрыта полусантиметровым слоем пыли. Тем не менее, он добрался до воды и, стараясь объехать рогоз, окружающий озеро по большой дуге, – слава Богу, учёный уже, – повернул на запад, как раз в горы.

Петя говорил про заметную дорогу вдоль каменистой гряды, так вот гряду он нашёл, а дороги там не было; тем не менее Андрей Николаевич ехал вверх и вверх, несмотря на то, что моторчик «Термита» потихонечку начинал греться. Так и поднимался в гору, пока не догнал двух людей, которые просили его притормозить.

По виду то были охотники. Двустволки, патронташи, у одного ещё и армейская винтовка. Это для варана, скорее всего, тут они водились в избытке. Это бывший оперуполномоченный знал.

- Друг, ты в посёлок? – спросил один из них, когда Андрей Николаевич притормозил.

- Да, вас подкинуть?

- Давай, а то в горку топать ещё километра полтора, сам понимаешь – неохота, – продолжил разговор охотник.

Они расселись, перезнакомились, дружно все втроём закурили, и второй тут и спросил:

- А ты, я вижу, скупщик?

- Торгую помаленьку, – отвечал Горохов. Он и сам думал выдать себя в посёлке за скупщика, легенда была неплохой. Многие скупщики мяса, паштета и всего прочего как раз мотаются по посёлкам на «Термитах». И тогда первый из охотников сообщает:

- Думается мне, ты зря туда едешь.

- Это почему? – интересуется Андрей Николаевич и тут же догадывается: – Там уже свои скупщики есть?

- Точно, - говорит первый. – И люди они неприятные.

- Нам-то всё одно, кому продавать, - замечает второй охотник, - может даже, тебе и выгоднее будет, но Дима с Хасаном на тебя наехать могут.

- Могут! – усмехается первый. – Не могут – а по любому наедут! Не первый раз такое будет.

- Угу, - соглашается с ним второй. – Им конкуренты не нужны, ещё вдруг ты и цены будешь им ломать.

- Да не буду я никому цены ломать, - заверяет их Горохов. – Мне у одного человека только нужно мясо забрать, и всё.

- У кого? – сразу интересуется охотники.

Горохов не долго думает и произносит:

- У Миши Татарина.

Тут оба охотника на него уставились, глядят с неподдельным интересом, и через несколько секунд первый спрашивает:

- А ты его знаешь, что ли?

В этом вопросе было даже некоторое удивление. И тут Андрею Николаевичу приходится уже быстро соображать:

- Да откуда?! Нет, а… с ним что-то не так?

- Да ничего вроде… - как-то странно отвечает первый. Хотя Горохов думал, что он тут же вспомнит дарга Гупу, у которой нет четверти головы. Но охотники про неё не вспоминают даже. И тогда бывший оперуполномоченный «догадывается»:

- Пьёт он, что ли?

- Да, поддаёт, - соглашается первый. – Не без этого.

- А с чего это ты у него мясо хочешь забрать, раз ты его не знаешь? – тут же интересуется второй.

- Так я в Тёплой Горе одному водиле сто шестьдесят литров топлива продал, а он со мной до конца не расплатился, говорит, у него дружок здесь, этот Миша, он, мол, дрофы вяленой мне двадцать кило выдаст, и мы в расчёте. Двадцать кило дрофы мне точно не помешали бы. А я как раз в Качканар ехал, считай по пути, вот я и согласился, – рассказывает Горохов.

- А-а… А что там за водила-то был? – спрашивает первый.

- Петя, рыжеватый такой, у него ещё напарник Мурат…

- А, ну да, знаем таких, они как раз к Татарину и ездили всё время, – вспоминают охотники. – Только уж не знаю, - снова говорит первый и, видимо, сомневается, - есть ли у него мясо.

- Думаете, надул меня Петя? – сразу печалится Горохов.

- Да мы-то точно ничего не знаем, только вот слыхали мы, что Татарин весь в долгах.

- За выпивку, что ли? – уточняет Андрей Николаевич.

- Да там… за всё, - отвечает второй. И, кажется, дальше на эту тему разговаривать они не хотят.

А тут уже на небольшом покатом склоне появляются домишки, их совсем немного, десяток, не больше. И один дом, напоминающий большой сарай.

- Всё, вот и доехали, - говорит второй, когда они поравнялись с большим зданием. – Высаживай нас тут. Да и сам вылезай, вон там у нас люди собираются, кушают, выпивают, там тебе точно скажут, как Татарина найти.

«Они и словом не обмолвились о девке-дарге, что была с Шубу-Ухаем. То ли он уже избавился от неё, то ли мужички не захотели о ней говорить».

Хорошей тени для машины он не нашёл, поставил в сторонку так, чтобы не стояла на проезде. А сам направился в то место, которое ему показали охотники, то есть к большому зданию, похожему на склад. На крыше старенькие солнечные панели, видно, их не хватает: Горохов слышит, как где-то за углом здания тихонечко тарахтит генератор небольшой мощности.

«Значит, кондиционер есть, скорее всего и рация, до Качканара любая рация достанет, а дорога туда одна, так что лучше уехать отсюда без эксцессов».

В общем, нужно было найти Шубу-Ухая и сразу забрать его отсюда. Не зря же Андрей Николаевич сюда тащился по камням.

В помещении… прохлада, полутьма и тихая музыка, половина столов свободны. Но все присутствующие как один поглядели на вошедшего, взгляды удивлённые: а это ещё кто? За прилавком румяная женщина. Не худая, лицо чистое, губы накрашены. В общем-то привлекательная, хотя молодой её не назвать. Она улыбается ему: ну, иди сюда, дорогой. И бывший оперуполномоченный идёт к ней, провожаемый десятком пар глаз.

- Добрый день, – произносит он, снимая респиратор и головной убор, но оставляя очки. В общем-то, тут свет только у столиков и у прилавка, но на столах свет тусклый – электричество экономят. И очки можно было бы снять. Его глаза здесь вряд ли кто-нибудь рассмотрит. Но снимать их ему что-то не хочется…

- Здравствуй, дорогой, - женщина ласкова с ним. Судя по всему, это и есть та самая «шалавёнка Настя», о которой говорил ему Пётр. – И как такого красавчика к нам сюда на гору занесло?

- Да я тут проездом, забрать кое-что просили, – поясняет Андрей Николаевич. А сам ещё раз оглядывает собравшихся тут мужчин.

– Что ты хочешь? Чай, водочку, жареный бок дрофы, может, отбивную из варана? – и она придвигает ему пепельницу: кури, если желаешь.

- Отбивная из варана? Ну, то, что надо, – он кивает и закуривает. – Да и рюмочку можно.

- Лёша! - кричит женщина куда-то себе за спину. - Одну отбивную! – а сама уже наливает ему в стограммовую рюмку водки. Водка, сразу видно, так себе. Простая белая, без намёка на кактус, чистая кукуруза. Она придвигает эту большую рюмку. – Как говорят наши охотнички – на разгон, так, без закуси.

Андрей Николаевич берёт рюмку, поднимает её – и вдруг останавливается:

- А сколько водочка тут у вас стоит?

- А ты, что, в поставщики мылишься? – ехидно интересуется женщина.

- Да нет… Просто хочу знать, сколько мне платить за всё придётся, - поясняет Горохов, - а то размахнулся и на отбивную, и на водку, а цены даже не спросил.

- Да не волнуйся, - успокаивает его буфетчица. – Отбивные у нас почти даром, за полкило сырой – всего гривенник, тут этого добра навалом, а вот водочка у нас, ты уж извини, дорогая, – она кивает на его рюмку. – Тоже будет гривенничек стоить.

Цена на мясо его устроила, отличная цена, что, впрочем, и неудивительно, тут, среди охотников, что его добывают, оно и не должно было стоить больше. Но водка… Кактусовая стоила полрубля за литр, и это там, в Городе. Но гривенник за сто граммов простой!!

- А водочка-то кусается, - замечает он. На что женщина только смеётся:

- Так другой тут нет, красавчик, вся водка тут моя! Монополия, милый.

«Умная, слова вон какие знает!»

У неё и зубы неплохие, и он это замечает. Андрей Николаевич Горохов, ценитель женской красоты, на такую весёлую бабёнку и внимания не обратил бы, рыхловата она была для него. Но вот Миша Толстых был далеко не так разборчив. Ему было достаточно того, что у женщины на лице нет проказы, а если прибавить к тому красную помаду на губах, то и вовсе ему она казалась красоткой.

И тогда он выпивает, произнося перед этим:

- Ну, раз так, то ваше, как говорится, здоровье.

- Настя меня зовут, - представляется буфетчица.

- А меня Артём, - он ставит рюмку, а она с улыбочкой уже собирается налить ему ещё, но он накрывает посуду ладонью. – Вы, Настасья, погодите малость. А то у меня денег с собой не много.

- Денег не много? – она, судя по всему, удивлена. – А ты разве не перекупщик? Ты не мясо сюда приехал скупать?

- Да не скупать, а забрать… Мне мясо нужно забрать у одного человека.

- Забрать. А это у кого же? – всё ещё с улыбочкой интересуется Настя.

- У Миши Татарина.

И тут её улыбка заканчивается сама собой, женщина в сомнении поджимает губы:

- Ну тогда ты, милый, зря сюда ехал.

- Что, Миша ушёл отсюда?

- Да не ушёл, просто нет у него ничего, - подводит черту она.

- Как нет? Мне сказали забрать у него двадцать кило вяленой дрофы, я за неё уже бензин отдал, – удивляется Горохов.

- Миша твой мне полтора рубля уже задолжал, и другим людям тоже, - отвечает ему буфетчица. – Ему неделю дрофу добывать и мясо вялить, прежде чем он со мною рассчитается. Он, правда, может варана добыть, уже добывал, тогда, конечно, все долги отдаст, может, и тебе что перепадёт, но это как повезёт…

- А кому он ещё должен? – интересуется Андрей Николаевич.

- Да есть тут люди, - многозначительно сообщает ему она, но кто именно – не говорит. Впрочем, и по её многозначительности было ясно, что люди те – серьёзные. И тут же с кухни подают его мясо. – Заказ твой. Хлеба дать?

- Да, – он берёт хлеб и тарелку с большой отбивной, но не уходит. – А где дом этого Миши?

- Дом? О-о-о… - она снова посмеивается, - дом его где – не знаю, наши мужики говорят, что лачуга его где-то в пяти километрах отсюда, всё вверх. Он сюда только за выпивкой приходит, за мукой да за патронами, а так всё там и живёт со своей сволочью.

- С какой сволочью? – Андрей Николаевич так и стоит с тарелкой, не отходя от прилавка.

- Девка у него, страшила-полбашки, она из даргов, - сообщает ему Настя с радостью.

- Что значит из даргов? – «не понимает» бывший оперуполномоченный. Он изображает ещё и удивление.

- Да то и значит, - женщине нравится его недоумение. – Что она дарг, и так страшна, как им и положено, так у неё ещё и половины головы нет. Мужики наши говорят - пулей отшибло.

Он больше ничего у неё не спрашивает, отходит к свободному столу. Садится и принимается за отбивную. Мясо наисвежайшее, просто шикарное. И цена неслыханная. В общем, хоть какая-то компенсация дорогой водке. А ещё, кроме мяса, он рад тому, что Миша и вправду оказался тут. Теперь Горохов не сомневается, что найдёт его.