Глава 15

Дорога была хорошей, и даже перегруженная машина шла весьма бодро; и уже минут через пятнадцать тот человек, что был рядом с ним, сказал:

- Ляля твоя. Мы тебя прямо за блокпостом высадим. Идёт? Там вон тридцать метров до ближайшего домишки.

- Да, спасибо, как раз мне меньше идти, - отвечает Горохов.

- Может, всё-таки тебя до дома довезти? – ещё раз спросили на прощание мужики, но он в очередной раз отказался.

В общем, всё складывалось так, как ему было нужно, и, выбравшись из машины, он постоял немного на обочине, сняв головной убор и очки и прислушиваясь к удаляющемуся звуку перегруженного двигателя…

Андрей Николаевич кое-что видел, например, свет, а ещё он ощущал кожей на виске и на лбу, как справа от него вставало уже горячее солнце.

«Солнце на востоке – значит, идти нужно на юг, друг сказал, что до ближайшего дома тридцать метров. Ну что ж. Стоять столбом тут нельзя, лишнее внимание мне ни к чему, нужно идти».

Так и пошёл он, не надевая ни шапки, ни очков, делая длинные медленные шаги, стараясь при этом ноги поднимать невысоко. Мимо него проехал квадроцикл, даже не притормозив: это хорошо, значит, ещё не совсем рассвело. Его попросту не рассмотрели.

И он продолжил свой неспешный ход, ориентируясь на поднимающееся солнце и ровную поверхность дороги. Вскоре что-то закрыло солнце. Дом? Он немного вытянул руку и сделал пару шагов. Пластиковый штакетник: это был забор. Ну что ж, он шёл правильно. Это заняло у него всего пару минут. Теперь ему нужно было найти себе поводыря. Желательно мужчину или ребёнка, женщины стали бы болтать, и о его появлении к полудню уже будет знать весь посёлок. Впрочем… Он надеялся уже через час или, может, через два покинуть это место. А тут ко всему у него во рту появился осточертевший уже железистый привкус. Верный признак надвигающейся тошноты.

«Да как же это всё задолбало уже!».

В общем, ему нужно было торопиться. И, прикасаясь пальцами к забору, он, всё-таки не спеша, чтобы не упасть или не удариться, прошёлся вдоль штакетника и нащупал стену дома. Ему даже показалось, что он чувствует в рассветном, ещё почти без пыли, воздухе запах табачного дыма. Бывший оперуполномоченный находит в стене дверь. Горохов не знал, что будет дальше, не знал, кто ему эту дверь откроет, но выбора-то у него особо и не было. Он уже собрался постучать… но совсем рядом кто-то вдруг произнёс:

- Э, товарищ, а тебе чего?

Голос мужской, не очень молодой, и раздаётся совсем близко, видно, человек тут стоял всё время, стоял и наблюдал за ним. Андрей Николаевич оборачивается на этот голос… Он так и не надел ни шапки, ни очков и, чувствуя подкатывающий к горлу неприятный ком, говорит человеку:

- Слушай, друг… Мне бы найти женщину одну, она тут живёт.

- Тут много женщин живёт, - отвечает человек, и Горохов снова чувствует запах табачного дыма… А потом тянется пауза и за нею следуют слова удивления: - Да у тебя же глаза… А я стою и думаю: пьяный или полынью прибитый какой тут бродит… А ты же… слепой…

- Да, сжёг глаза немножко, - соглашается Андрей Николаевич. – Очки в степи потерял, когда варан напал, но до людей дошёл, они меня сюда привезли.

- Немножко сжёг! – повторяет за ним человек. – Ну, хрен его знает, как немножко. А какую тебе бабу-то надо?

- Библиотекаря, она в библиотеке живёт, - отвечает бывший оперуполномоченный.

- А, Верку, что ли? - догадывается человек. В его голосе слышится чуточку ехидное понимание. – Ты с нею, значит, знаком?

- Да, познакомились как-то. Думаю у неё отлежаться недельку, пока в себя не приду, – рассказывает собеседнику Горохов.

- Дороговато будет у неё недельку лежать, - всё с той же ехидцей сообщает ему человек.

- Ну, мы с нею старые знакомые, может, договорюсь… - размышляет Андрей Николаевич, - ты мне, друг, только помоги до её библиотеки добраться.

- Ладно, сейчас организуем, - обещает тот, - но я потом к ней загляну, водочки принесу, а ты мне расскажешь, как тебя варан поймал.

- Договорились, - соглашается Горохов.

Человек открывает дверь и скрывается в доме. Горохов целую минуту ждёт, торчать тут ему не очень охота. За это время мимо проехал мотоцикл, квадроцикл и большая машина, в общем, место оживлённое; он надевает шапку и очки, но вот дверь открывается и появляется паренёк, судя по голосу, лет двенадцати:

- Дядя, это вас в библиотеку отвести?

- Меня. А со скольки она у вас работает?

- Дядь, с четырёх до шестнадцати. А что?

- Угу, - понимает Горохов. – Значит, уже работает. Знаешь что? Ты только меня подведи со стороны склада, где дверь железная, – Андрей Николаевич не хотел заходить в помещение библиотеки. Ему не нужны были лишние глаза, что его увидят. – А Веронику вызовешь ко мне. Тогда получишь десять копеек.

- Ладно, - ответил паренёк. Он был согласен на такую сделку.

***

- Андрей Николаевич? - Вероника оказалась молодцом. Не стала охать, причитать или удивляться. А он просто снял очки, чтобы женщина увидела его глаза, и сказал ей:

- Мне нужно к пророку. И быстрее.

Вероника, выдавая своё волнение только тоном, лишь произнесла:

- Я поняла. Я всё устрою, - и, отойдя от него и уже обращаясь к посетителям библиотеки, сказала громко: - Товарищи, я должна закрыть библиотеку на часик или два, приходите позже.

Когда Горохов остался в помещении один, казалось бы, ему можно было уже и расслабиться, но теперь-то он и начал волноваться. Горохов понимал, что пока он ехал в грузовике по трассе или с казаками по степи, его никто не мог вычислить, а теперь… Теперь Бог его знает. У Оперативного отела Трибунала везде были осведомители. Огромный штат следящих за всем людей, следящих и сообщающих. И тот мужик, которого он встретил первым… запросто уже мог дать телеграмму в Центр: так, мол, и так, человек, похожий на разыскиваемого, у нас в Новой Ляле, у местной библиотекарши. И даже если это простой человек, он уже рассказывает своим товарищам, своим коллегам, жене, что в посёлок приехал человек без руки, слепой к тому же, но попросил при этом отвести его в библиотеку. В общем, в том, что слухи по посёлку уже распространяются, бывший оперуполномоченный не сомневался. А посему, сев в угол, он достал из-за пояса свой револьвер и затих.

- Андрей Николаевич, - это была Вероника.

«Быстро вернулась».

С нею пришло два человека, два мужчины. Их шаги заметно тяжелее женских. И он узнал голос одного из них.

- Андрей Николаевич, – мужчины останавливаются рядом с ним. Говорящий понимает, что Горохов его не видит, и добавляет. – Я глава здешней общины, мы с вами уже встречались, я отец Сергей. Рад вас видеть живым.

- А уж как я был бы рад себя видеть, - произносит бывший оперуполномоченный и лезет к себе во внутренний карман. Он достаёт оттуда пробирку с первожизнью и показывает её пришедшим; кажется, один из них хотел её у него забрать из руки, но Горохов прячет пробирку в карман и заканчивает. – Мне нужно к пророку. Срочно.

- Нам нужно будет связаться с тьютором Всеблагого, на это уйдёт всего один или два дня; потом, если Всеблагой благословит, вас доставят к нему.

«Один или два дня?».

Нет, бывший оперуполномоченный не был на это согласен:

- Вы, надеюсь, не забыли, что меня ищут? Ищут до сих пор, ищут, не покладая рук, - произносит он довольно холодно, его накрывал приступ тошноты, так что ему было не до политесов. - Меня могут найти не то что через пару дней, меня могут отыскать и через пару часов. Меня многие видели здесь у вас. А учитывая, что вещество я вам не отдам, то оно может вообще к вам не попасть, его заберут те, кто меня найдёт.

Второй человек, мужчина, что до сих пор молчал, кажется, сделал какой-то жест, и Горохов подумал, что им ничего не стоит, вот сейчас взять… и выстрелить ему в голову, а после спокойно забрать у него пробирку с драгоценным реликтом. И поэтому он добавляет:

- У меня важная информация для Церен и пророка, - и чтобы подтвердить свои слова, Андрей Николаевич достаёт монету, ту самую, что забрал у проводника Аяза, и протягивает её отцу Сергею: вот, посмотри. Тот берёт монету, и в помещении повисает странная тишина. Все молчат, разглядывая эту небольшую вещицу, и эта пауза лучше всего говорит Горохову об их удивлении или о недоумении.

«Да, друзья мои, да. Удивлены? Вы, видно, не ожидали такого?».

И глава местной общины наконец произносит:

- У вас не должно быть… не может быть этого символа. Вам не могли его выдать. Откуда он у вас?

«Он ошарашен! Это хорошо!».

- Я забрал его у привратника, когда тот умер, - отвечает Горохов и протягивает руку: верни-ка мне монетку, друг!

Но Сергей не торопится возвращать эту ценную вещицу.

- А от чего умер обладатель этого знака?

- Ну, возможно, от десятимиллиметровой винтовочной пули, которая попала ему в затылок, – предполагает Андрей Николаевич с некоторой едкостью.

- И кто же в него стрелял?

- В степи куча всяких типов, способных сделать неплохой выстрел, но в тот раз это были степные людоеды, – отвечает Горохов всё в том же тоне. – Их ещё называют даргами. Их послали за нами в погоню, когда мы с ним добыли вещество. Вы, кстати, знали его?

- Нет, не знал, - отвечает глава общины. – Но я понимаю, что такой знак положен только приближённым ко Всеблагому.

«Да, видно, то, что делал привратник Оглы, для этой шайки сектантов было очень важным. Как бы пророк с Церен меня за него не прикончили. Нужно с ними быть аккуратным».

- Верните-ка мне монету, - настаивает Горохов и снова протягивает руку.

И тут в первый раз заговорил тот пришедший, что молчал до сих пор:

- Его дарги убили, а почему не убили вас?

Бывший оперуполномоченный вспомнил и этот голос; кажется, это был голос одного из кареглазых…

«Лёва, что ли, его звали…».

- Ну, потому что я убил их, – отвечает Андрей Николаевич.

- С такими-то глазами? – сомневается кареглазый.

- Такими мои глаза стали позже.

- А что с ними? – на этот раз спрашивает уже священник. Но монетку так и не возвращает ему.

- Я пока не могу вам ничего сказать на этот счёт, - произносит Горохов, - но напоминаю, мне нужно к Церен или пророку. У меня для них информация, срочная и важная. А ещё я вам напоминаю, что меня ищут и мне нужно отсюда уйти как можно быстрее.

Срочная и важная. Кажется, именно эти слова возымели на пришедших какое-то действие.

- Минутку подождите, - просит его отец Сергей, и все слуги Светлой Обители отходят от Горохова на некоторое расстояние и о чем-то начинают переговариваться. Переговариваются они вовсе не минутку, а много больше, и лишь через пять минут они возвращаются к нему, и священник сам берёт его руку и вкладывает в ладонь монету; и заканчивает:

- Вас отвезут ко Всеблагому.

Грубая баба. Вот её-то он отлично помнил. В прошлый раз она нагоняла пафоса, пытаясь объяснить ему его ничтожность и величие пророка, который его приглашал к себе. Теперь она снова была тут и давала ценные указания, Андрей Николаевич слышал, как она бубнит:

- Оружие у него нужно отобрать, может, он и не слепой никакой. Может, ещё видит. Перебьёт вас, когда подъедете. И узнает, где лаборатория.

- Да никого он не перебьёт, - заверил её пастырь общины.

Здесь, в сарае, никто так и не решается предложить ему сдать оружие, все понимают, что злая баба просто дуркует. А ему с оружием спокойнее… Он понимает, что практически слеп, но с оружием ему всё равно лучше, чем без него.

Они пригнали тот самый грузовичок с пластиковым верхом, что был ему уже знаком. Диваны, кондиционер. Это было кстати. Горохов собирался поспать. Глаза немного болели, ну, хоть тошнота поутихла. Он надеялся лечь и вытянуть ноги. Может даже, снять верхнюю одежду.

- Андрей Николаевич, - бывший оперуполномоченный сразу узнаёт голос Вероники. – Ваш мотоцикл всё ещё у меня. На обратном пути можете забрать его.

«На обратном пути… А будут ли у меня глаза, чтобы пользоваться мотоциклом, будет ли у меня вообще этот обратный путь?».

Честно говоря, он не знает. Грубая баба угомонилась, теперь она уже не просит забрать у него обрез и револьвер. И он слышит, как открываются не очень-то прочные и не очень-то герметичные двери фургона.

- Пора, не хочу ночью ехать, там Юра три дня назад видел следы даргов, лучше успеть до темноты, - произносит, кажется, Лёва.

А Горохова кто-то берёт под локоть:

– Андрей Николаевич, сюда, - это, конечно же, Вероника. Женщина подводит его к машине и помогает залезть в фургон. И потом она говорит: - Я вам так завидую, вы опять будете говорить со Всеблагим.

Он не успевает ей ответить, как двери фургона закрываются. И бывший оперуполномоченный слышит, как заводится двигатель. Он находит на ощупь диван и присаживается на него. Оружие с ним… Горохов трогает карманы: пробирка тоже с ним. В общем, всё пока идёт по плану, а грузовичок, покачиваясь, выезжает из сарая. Набирает ход. Бывший оперуполномоченный собирается немного посидеть, а потом уже раздеться и лечь. Так хорошо здесь, прохладно, возможно, он ещё рано успокоился… Возможно… Но он думает тут поспать. Ему кажется, что он чувствует какой-то необычный запах… И кажется, что он исходит… из кондиционера… Это странно… Не то чтобы это был нехороший запах… Может отключить это охлаждающее устройство? Он пытается разобраться и понять, что этот запах ему напоминает…

Глава 16

Его разбудил приступ кашля. Он лежал на спине, и поэтому его кашель был особенно некрасивым, даже отвратительным. Он задыхался, стараясь выплюнуть из себя забившую дыхательные пути мокроту. И каждое его усилие сопровождалось резким приступом головной боли. Но несмотря на это, Горохов продолжал откашливаться и судорожно дёргался, искал карман с тряпкой, чтобы выплюнуть страшную мокроту с почти чёрной кровью… Вот только… никакого кармана у него не было. А его единственная рука была… была накрепко привязана, вернее, пристёгнута ремнём к прохладной металлической трубе. Ноги! Ноги пристёгнуты тоже. Закреплены хорошо в районе щиколоток. Он даже не смог бы их согнуть в коленях. Делать ему было нечего, и Андрей Николаевич, задыхаясь от кашля, приподнимает голову, которая, к счастью, не закреплена, и просто выплёвывает всё, что было у него во рту… хрен с ними... куда попало.

- Вот ублюдок! Свинья! – кто-то рядом с ним ругается. Это ещё не старый мужчина. И тут же раздаётся команда: - Стоять! - потом доносится щелчок, так обычно щёлкает рация, и слышится всё тот же голос: - Дезинфектора к приёмнику, срочно, второй пролёт, полы. Угроза высокая.

Какой-то неприятный тип был явно им недоволен. Но Андрею Николаевичу на это, кажется, плевать, ему стало легче дышать, и сейчас для него это было главное.

- Что за угроза? – с шипением доносится из рации. На этот раз голос женский.

- Лёгочный грибок из носителя, - отвечает ей мужчина. – Я накрыл загрязнение марлей. Найдёте его сами. Покидаю локацию, – заканчивает разговор мужчина и командует: - Вперёд.

И тут он почувствовал, что… поехал. Андрей Николаевич понимает, что его везут на каталке. Да, перед ним стали проплывать светлые пятна.

«Мужичок злится, что я харкнул на пол… Сначала забрал у меня тряпки, привязал, а потом ещё и обзывается».

Горохов тут понимает, что у него, помимо тряпок… забрали всё, включая нижнее бельё.

- Направо! – руководит неприятный.

И его каталка поворачивает. Тут уже к бывшему оперуполномоченному через головную боль начинает возвращаться его обычное состояние. Он начинает прислушиваться, и первое, что слышит, – глубокое, какое-то долгое сопение над своими ногами.

Его везёт бот! Он идёт почти бесшумно, а вот мужик, тот чуть топочет резиновой подошвой по полу. Чуть шлёпает по гладкой поверхности задниками.

«Пол лакированный, что ли… Ещё и прохладно. Я в лаборатории у пророка! Уже… Но как я сюда попал? Ничего, вообще ничего не помню… Из кондиционера в грузовике сектантов чем-то несло. И всё, и вот я уже тут, без оружия и одежды. Без пробирки…».

Нет, отчаиваться было ещё рано. Андрей Николаевич был уверен, что без разговора его на переработку не отправят. Он ведь привёз с собой монету привратника Аяза. А она всяко должна будет заинтересовать Церен и самого Всеблагого.

«Так что хотя бы один раз они со мной поговорят. А уж как пойдёт разговор… это будет зависеть от меня. Скорее всего, они уже знают, что Аяз мёртв. А значит, и доступ к первожизни под вопросом».

Первожизнь, вещество, реликт… Те пять припрятанных на камне, на берегу реки, пробирок были теперь его главным козырем.

Он слышит шипение компрессоров и чавкающий звук вакуумной защиты, потом колёсики каталки преодолевают какую-то маленькую преграду, и его глаза различают свет, его тут больше.

- Марина, я его привёз, - слышит он голос неприятного мужика. И тот тут же добавляет: – У него грибок второй степени. Он харкает мокротой. Имей в виду…

- Я поняла, - теперь говорит Марина и подходит к Андрею Николаевичу. Смотрит некоторое время, а потом он чувствует прикосновение руки, руки в резиновой перчатке. И вопрос:

- Вы меня слышите?

- Да, - хрипит бывший оперуполномоченный.

Теперь она прикасается к его глазам, видно, раскрывает веки, рассматривает что-то и произносит:

- Вы в лаборатории, я должна взять у вас анализы.

- Хорошо, – отвечает он.

Вот только… Хорошо ли? Возможно, его будут лечить, а возможно, это стандартная процедура перед тем, как отправить тело на переработку. Не зря же у них каталки с закрепителями конечностей.

- Некоторые из анализов будут болезненны. Кроме забора крови и мочи, я проведу вам люмбальную пункцию, также мне нужно будет ввести вам контраст перед томографией… И ещё некоторые неприятные операции.

Он не знал, что значит эта «люмбальная пункция», но спрашивать не стал. А лишь ответил:

- Делайте что нужно, я потреплю.

И она начала. Иглы. Его прокалывали иглами, сначала просто кровь из вены, а потом ему загнали иглу в печень. Потом длинной гибкой палочкой брали что-то откуда-то из горла, залезали очень глубоко, но перед этим Марина предупредила его:

- У вас из горла пойдёт кровь, вы не пугайтесь, её будет совсем немного, – и добавила: - Вам нужно будет сесть.

После этого его единственную руку отстегнули, и противный мужик тут же приказывает:

- Держи его!

И едва Горохов уселся на каталке, как ему сжали руки, и сжали словно тисками, теперь бот сопел ему в затылок, да и Бог бы с ним, но он так сжал культю, что Горохов оскалился от боли:

- У-у…

- Легче, легче! – потребовала Марина. – Возьми его чуть выше.

Бот повиновался. Разжал свои «тиски» и сжал их почти у ключицы. Боль стала утихать, но Андрею Николаевичу показалось, что бинты и изоткани, закрывающие рану на срезе руки, пропитываются, наливаются кровью.

Но то ли Марина не видела этого, то ли ему почудилась эта кровь, в общем, медик как ни в чём не бывало продолжила свою работу. Введение контраста и пункция ему не показались какими-то ужасными процедурами, а когда его уложили на стол, чтобы сделать МРТ-исследование, бот крепко держал его за лодыжки. А он, мучаясь от сильной головной боли, думал:

«Ну что за бред? К чему это? Куда я денусь, без глаз, даже без одежды! Что я сделаю без оружия? – и ничего другого ему в голову не приходило, кроме простой мысли: – Боятся меня даже в таком состоянии, а ещё хотят показать, что полностью контролируют ситуацию! Смешные люди…».

Всё обследование продолжалось довольно долго. Ещё в то время, когда он был на столе томографа, в лаборатории появился ещё один человек, мужчина. Кажется, пожилой. Он разговаривал с Мариной, но говорили они очень тихо, бывший оперуполномоченный не мог понять смысла, хотя ему удавалось расслышать отдельные слова: лейкоциты… спинной мозг… бронхи… и белок завышен в разы…

После услышанного даже его познаний в медицине было достаточно, чтобы понять, что дела у него… не очень.

Потом неприятный мужик и бот притащили его к каталке, уложили и пристегнули. Он не сопротивлялся и не возражал. У него болела голова, и его всё ещё не отпускало ощущение усталости, которое он почувствовал, находясь в пластиковом кузовке грузовичка. Но теперь кто-то – возможно, если судить по звуку шагов, это была Марина – накрыл его лёгкой простынёй. И так он пролежал ещё около получаса, точнее он сказать бы не мог. И вот тогда-то к нему и подошёл пришедший последним мужчина и спросил, чуть наклонясь:

- Вы спите?

- Нет.

- Я посмотрю ваши глаза, можно?

- Можно, - отвечает Горохов и человек прикасается к его векам, как до этого делала Марина. И при этом он снова спрашивает:

- Как вы себя сейчас чувствуете?

- Голова раскалывается.

- Угу, понятно… Но сейчас это, скорее всего, после усыпляющего газа…

«Ах вот, значит, отчего я так устал… В первый раз меня везли сюда без всяких газов».

-… а как вы до этого себя чувствовали?

- Тошнота донимала, - отвечает Андрей Николаевич.

- Да, так и должно быть, - продолжает человек. – У вас очень высокий белок в моче, с кровью всё плохо, а ещё налицо дегенерация костного мозга, пока не критичная, но тем не менее… Думаю, что и со спинным у вас не всё в порядке, но с этим всё прояснится после окончания исследования… Рискну предположить, что вы провели большое количество времени в бункере пришлых.

- Откуда вы это знаете? – спрашивает Андрей Николаевич и думает, что этот врач понимает, о чём говорит.

- У вас все симптомы облучения, - продолжает человек. – Сколько времени вы провели в зоне поражения?

- Не знаю, - отвечает бывший оперуполномоченный. – Я там терял сознание. Отключался. Час, два, три… Не могу сказать точно… - он даже сейчас не может вспомнить, как и во сколько он вышел из бетонного куба пришлых. Всё то время в его воспоминаниях смешано в какую-то кашу.

- Очень жаль, очень жаль, - задумчиво или рассеянно произносит умный. – Да… Нам помогли бы ваши знания на сей счёт.

Андрей Николаевич уже понял, что человек, говорящий с ним, скорее всего компетентный, и он решается на вопрос:

- А можете сказать, что с моими глазами?

- С вашими глазами? – переспрашивает умный, и уже по его тону понятно, что ничего он Горохову про глаза не скажет; тем не менее он снова склоняется над бывшим оперуполномоченным и прикасается к его векам.

- Несомненно, это не инфекционное, а органическое поражение, возможно, последствия интенсивного теплового или солнечного воздействия. Вы хоть что-то ещё видите?

- Пятна света, - отвечает Горохов.

- Думаю, что это ненадолго. Скорее всего, вы ослепнете окончательно, - невозмутимо продолжает собеседник. – У вас сразу было нарушено зрение?

- Нет, в течение нескольких дней после того, как я вышел из бункера пришлых, - вспоминает Андрей Николаевич.

- М-м… Вот как… Ну что ж, это интересно, я бы хотел с вами поговорить на этот счёт, хотел бы услышать про блок как можно больше, но сейчас с вами будут разговаривать другие люди.

Другие люди. Горохов очень на это надеялся. Он ещё некоторое время просто лежал на своей каталке. И даже рискнул попросить воды у своего сопровождающего, и тот передал просьбу умным, но те ответили отказом.

- Пока вам не нужно пить, – сообщила Марина и продолжила: - Сейчас мы поглядим, что с вашей раной.

Женщина, конечно, имела в виду обрубок его руки. Они вместе с умным подходят к нему и, не сильно церемонясь, начинают снимать с культи повязки и резинки. А Горохов меж тем немного…

Нет, не испуган, скорее озадачен:

«Пока мне не нужно пить… Что это значит? Может, ещё какие-то анализы хотят взять? Или… - тут он вспоминает слова, сказанные ему в блоке пришлых длинноголовым модулем-организатором. – Процесс начинается с дегидратации… Значит, меня уже к чему-то готовят?». Это были очень неприятные мысли.

А тем временем повязки с обрубка его руки были сняты, и умный произнёс:

- Ну, в принципе, нормально.

- А эти некрозы? – сомневалась Марина.

- Ничего страшного, - уверенно продолжал умный, - допустимый процент. Ни на что не повлияет.

- Ну хорошо, - соглашается женщина и начинает чем-то смазывать его рану, а потом закрывает её лёгкой эластичной повязкой. Больше никаких манипуляций с его организмом врачи не предпринимали, и вскоре «повелитель» его каталки приказал боту коротко:

- Поехали.

А тот вытолкал каталку в коридор, и Горохов опять «видел» проплывающие над ним светлые пятна ламп.

Глава 17

Люсичка. Людмила Васильевна. Церен. Белокурая красавица. Она, конечно, в его рассказ не поверит, вот только перепроверить его не сможет. Да не так уже и важно, как погиб привратник, важно, кто теперь для пророка может добывать реликт. А Андрей Николаевич мог. Вернее, вещество у него было. А это был неоспоримый козырь. И пока его везли, он думал, как все свои доводы лучше увязать. А в том, что его везли на важный разговор, он не сомневался.

- Стоп, – командует противный тип, и каталка останавливается. Противный отходит от неё и говорит, видимо, в переговорное устройство:

- Пациент доставлен… Да, Марина взяла у него всё, что нужно… Угу… Ну тогда я пошёл…

И уходит. А бывший оперуполномоченный остаётся один, ну, если не считать сопящего рядом бота. Так продолжается несколько неприятных минут, во время которых Андрея Николаевича начинают терзать неприятные мысли:

«А если никаких разговоров-бесед не будет? Откроются сейчас двери, ему сделают какой-нибудь обездвиживающий укол, отстегнут и… отправят в чан на переработку… - и опять в его голове всплыло неприятное слово «дегидратация». Но… Это была простая тревога, которую нужно было от себя гнать. - Да нет… Чушь! Это исключено, они как минимум захотят узнать, что случилось с привратником Аязом. Уж это им нужно выяснить, чтобы понять, что делать дальше, как дальше добывать реликт…».

И вскоре он услышал, как заработали электромоторы и чавкнула герметика на большой двери, и женщина произнесла, громко и чётко:

- Бот! Каталку сюда!

И он почувствовал, как его везут дальше, завозят через порожек в небольшое помещение, после чего снова урчат моторы, снова шлёпает герметичная дверь и открывается другая.

У него пропадает ощущение большого пространства, тут потолки явно ниже и температура другая. Здесь заметно прохладнее. А его везли дальше, пока он не почувствовал знакомый запах…

Дым… Да, это был дым с приятным запахом. Он помнил его. Теперь у него не было сомнений, что важный разговор состоится, а иначе зачем бы его привезли в приёмную пророка?

А ещё тут были люди, несколько человек, они шептались, а кто-то подошёл к нему и стал расстёгивать ремни на его ногах.

«Наконец-то!».

И после того как ему освободили и руку, кто-то спрашивает у него:

- Вы сможете сами встать?

Голос вежливый и доброжелательный – ну, этого человека Горохов помнит: это тьютор пророка Андрей.

- Да, - Андрей Николаевич поднимается с каталки и опускает ноги на прохладный лакированный бетон, единственной рукой тянет на себя простыню. Ему кто-то помогает закрепить материю на поясе, а потом его за руку берёт какая-то женщина, и он слышит:

- Пойдёмте.

Он помнит и этот голос. Снова работают двери, и становится совсем темно, ни единого кванта света, а под ногами он чувствует мягкую поверхность ковра, а ещё тут прохладно.

- Садитесь, – говорит женщина. Она находится справа от него, а вот кто сидит перед ним? Бывший оперуполномоченный не знает. Он просто опускается на пол, на подушки, и теперь уже не сомневается: он в покоях Всеблагого.

И едва Горохов это понимает, как женщина произносит:

- У вас оказался важный знак-символ. Как он к вам попал? – про реликт она не спросила, начала с монеты. Кажется, для последователей Светлой Обители это был первостепенный вопрос.

- Это вы про монету с пауком? – уточняет Андрей Николаевич.

- Да. Про неё.

И тут Горохов интересуется:

- Вы Эльвира?

После этого кто-то опять начинает что-то шептать. И через пару секунд она соглашается:

- Да. Так откуда у вас этот знак?

- Я нашёл монету в рубахе Аяза. Она была зашита в рукав.

- Нашли в его рубахе? – переспросила женщина как будто для того, чтобы потянуть время.

- Да, в рукаве, – повторяет Горохов.

- А что с ним произошло? Почему вы стали обыскивать его рубаху?

- К тому времени он был мёртв.

И вот тут следует новая пауза… Кто-то опять начинает переговариваться. Он едва различает их голоса. И секунд через тридцать Эльвира продолжает:

- При каких обстоятельствах он погиб?

- Ему попала пуля в голову, когда он вылез из машины. Это было уже у реки.

- И кто в него стрелял?

- Это было на левом берегу реки, стреляли дарги, – отвечает Андрей Николаевич.

Снова некоторое время люди перешёптываются, и Эльвира задаёт следующий вопрос:

- А почему же дарги не убили вас?

- Потому что я их убил, это были молодые самцы, ещё неопытные, - уверенно отвечает Андрей Николаевич.

- Вы убили их? – не верит женщина. – Как?

- Выбрался из машины, затаился, потом нашёл их следы, выследил их самих, подкрался и застрелил из револьвера, – рассказывает бывший оперуполномоченный.

- Всё это с вашими глазами?

- Ах вот вы о чём? – судя по всему, они хотели поймать его на вранье, но эти люди не очень хорошо знали раздел «психология и ведение допроса». – Я тогда ещё нормально видел, хотя глаза у меня уже болели и я стал плохо видеть в темноте. Но днём всё ещё было нормально. Зрение стало падать у меня, когда я перебрался на правый берег. А на левом берегу я ещё хорошо видел, у меня ещё там стала падать возможность фокусировать взгляд, но мне помогали капли. Глазные капали из стандартной аптечки.

- Отчего у вас стали болеть глаза?

- Не знаю, но это началось почти сразу, как я выбрался из блока пришлых. Где-то примерно через час после того, как Аяз нашёл меня там, на подъёме, без сознания, мне пришлось выпить болеутоляющее из аптечки.

И опять наступает время для консультаций. А Андрей Николаевич вдруг начинает… замерзать. В помещении, в общем-то, не жарко, а он до пояса обнажён. Это очень редкое для него ощущение, непривычное. Горохов передёргивает плечами.

«Тут градусов двадцать пять наверное, не больше».

И после совещания Эльвира наконец произносит:

- То есть вы хотите сказать, что человек, у которого вы забрали знак, пошёл за вами в лабораторию пришлых?

«Удивлены, да? Ваш Оглы никогда так не делал? Он ведь, отправив человека на переработку, просто оставался ждать награду под навесом! - тут Андрей Николаевич даже чувствует некоторое удовлетворение: - Что, уроды, не вышел у вас со мной ваш обычный фокус?». Но отвечает он, конечно, без намёка на злорадство в голосе:

- Да, он пошёл за мной и вывел меня оттуда. Я перед тем, как пойти за реликтом, выкрутил свечи зажигания из двигателя и взял их с собой. Он бы без меня никуда не смог уехать. Так что – ему пришлось за мной зайти.

- А почему вы выкрутили свечи? – это был ласковый человек, тьютор пророка, Андрей.

- Этот Аяз был мутный тип, я ему не доверял. Я думал, что при любой опасности он просто бросит меня и уедет, – отвечает тьютору бывший оперуполномоченный. Делает Андрей Николаевич это спокойно, даже холодно.

- А у вас были основания ему не доверять? – на этот раз интересуется Эльвира.

- Разумеется, были; кто-то из этих двух, или Аяз, или Шубу-Ухай, копался в моих вещах и украл у меня секстант, нашёл его, хотя он был в тайнике. Шубу-Ухаю инструмент вряд ли пригодился бы, он скорее всего и не знал, что это такое, какая-то блестящая хреновина, и поэтому я предположил, что это дело рук Аяза, так как он очень не хотел, чтобы я точно установил местонахождение блока пришлых. Он сразу стал секретничать, – объясняет своё недоверие к проводнику Горохов.

Это было неплохое, вполне себе правдоподобное объяснение, после которого снова начинается перешёптывание.

«Интересно, а Люсичка здесь? Или уже в ванне? Лучше бы её тут не было, – Андрей Николаевич думал, что её присутствие будет осложнять его позицию. – Эта тварь хитрая и недоверчивая, она будет ко всему цепляться». Но пока всё шло по его плану, вернее, не шло… а он сам вёл собравшихся здесь людей по тому маршруту, который наметил ещё задолго до этой встречи.

- Он стал секретничать, - повторил тьютор. – Но вы всё равно теперь знаете, где находится та лаборатория пришлых?

- Теперь знаю, теперь я её, конечно, найду, если вам будет нужно, - это заявление было… рискованным.

«Если вам будет нужно!».

Горохов мог только предполагать, как это его «знание» сыграет в дальнейшем. Возможно, это будет его козырем, так как со смертью проводника больше никто о местонахождении блока не знает. А если люди Всеблагого знают, где находится блок, то могут решить, что бывший оперуполномоченный с этим знанием – лишний. Но у него были козыри и на этот случай, и пока он их не собирался выкладывать. Всё-таки он не просто знает, где блок находится, Горохов в нём побывал и вышел оттуда с пробиркой реликта. В общем, у него были неплохие шансы добиться от сектантов того, зачем он сюда пришёл.

- А как вы получили реликт? – снова заговорила Эльвира.

- Ну, как… Как сказал мне Аяз: заходишь в здание, идёшь по прямой вниз, там одна дорога, увидишь освещённый большой зал, а в нём прямо под стеклянным потолком резервуар. В нём первожизнь, набираешь пробирки и выходишь обратно. Всё.

- Но оказалось, что всё не так? – догадывается женщина.

- Конечно не так, - продолжает рассказ бывший оперуполномоченный, – я только одну пробирку успел набрать, как появились черти с длинными головами. Стали со мной разговаривать насчёт сотрудничества и прочей ерунды, и ладно бы они разговаривали, ладно бы запретили брать их реликт, это можно было бы понять, поторговаться там или ещё что, но один попытался подойти сзади… Получается, одни стояли передо мной, зубы мне заговаривали. А этот сзади крался.

- И что же было дальше?

- Он подошёл слишком близко и хотел прикоснуться к моей шее какой-то непонятной штуковиной, - говорит Горохов весьма убедительно и заканчивает свою фразу очень просто: – Мне показалось, что он ведёт себя некультурно, и пришлось его убить.

- Вы, что, убили служителя лаборатории? – с удивлением переспрашивает у него тьютор Всеблагого.

- А что мне с ним нужно было делать? – вопросом на вопрос отвечает ему бывший оперуполномоченный. – Ждать, пока он загонит эту свою штуковину мне под кожу?

Глава 18

Повисла тишина, он даже не слышал, как собравшиеся перешёптываются. Кажется, его рассказ произвёл на адептов Светлой Обители большое впечатление. Ну а Андрей Николаевич просто ждал. Куда ему было спешить? Если бы не головная боль и прохлада, он вообще себя здесь чувствовал бы неплохо. Только спустя полминуты, наверное, тьютор пророка отважился на следующий вопрос:

- Вы сказали, что там были ещё служители лаборатории, они разговаривали с вами; и что они предприняли после того, как вы убили их коллегу?

- Они срезали мне руку с обрезом. У них есть такие блестящие стержни, и эти стержни испускают очень тонкий, как нитка, луч, и вот им-то… - и, не дожидаясь очередного вопроса, он продолжил: - А я кинул в них гранату.

- Гранату? – тихо переспросил тьютор Андрей.

- Да, гранату, потом стал добивать их из револьвера и обреза.

- И скольких вы… убили?

- Этих серых, в зале… по-моему, шестерых, потом одного бегуна и двух солдат, и в коридоре стрелял ещё в одного серого. Но гарантировать, что убил его – не могу. Там было темно, – спокойно рассказывает бывший оперуполномоченный.

Опять повисает тишина. Да, у него всё получалось, они были шокированы, а значит… верили ему. И вот тут-то Андрей Николаевич услышал его самого. Голос мальчика-подростка. Речь его была негромкой, но в помещении стояла такая тишина, что Горохов всё прекрасно расслышал:

- Вы сказали, что они вам говорили что-то перед тем, как вы кинули в них гранату; что именно они говорили вам?

- Предлагали создать мне новое тело, с кучей способностей, с возможностью размножаться без конца, переносить жару, ну и ещё там всякое… Но я отказался.

- Отказались? Но почему? – спрашивал пророк.

- Потому что Церен мне тоже обещала новый корпус, уже без грибка, – произносит Горохов и добавляет: - И вы, Всеблагой, тоже. А эти черти просто сотворили бы из меня какого-нибудь переделанного. Так что я подумал, что лучше быть с вами, ведь Церен убеждала меня, что с вами я обрету нового себя. Церен, если ты тут, подтверди.

Нет, Церен не откликнулась. И никто ему не ответил. Кажется, в помещении даже никого не было, так тут стало тихо.

«В шоке сектанты. Аяз поставлял им реликт из лаборатории пришлых, поставлял систематически, теперь у них нет Аяза, и Бог его знает, что там теперь с пришлыми, будет ли вообще работать тот блок, вот пророк со своей братией от этого и впали в прострацию. И то им урок, перед тем как в следующий раз сотрудников Трибунала на переделку отправлять – пусть подумают как следует!».

С одной стороны, было приятно позлорадствовать над этим умным дурачьём, но сейчас Андрей Николаевич хотел получить не только моральное удовлетворение, но и новое тело, с глазами, рукой и без проклятого грибка. И поэтому он продолжал:

- Если бы ваш Аяз мне всё толком объяснил, я бы вынес из блока не одну пробирку вещества, а две канистры… Впрочем, я готов ещё раз туда сходить. Только нужен костюм противорадиационной защиты. У нас в Трибунале были такие. Хорошая вещь. А реликта там в кубе целый бассейн…

- Бассейн? – заинтересовался тьютор. – А можете прикинуть, сколько в нём кубов?

- Бортик примерно сантиметров тридцать пять высотой, сам бассейн метров пятнадцать-семнадцать в диаметре, вещества в нём… чуть меньше половины, вот и считайте сами сколько.

- В помещение с реликтом тяжело попасть? – спрашивает какой-то мужчина, что до сих пор молчал.

- Нет; дорога вниз, по тёмному пространству, по большому коридору с ванными и чёрными трубами. Метров двести, наверное, всё по прямой, а в конце… Там были ещё проходы, они шли вниз, но справа было освещённое пространство. Двери в зал, по-моему, не было. Оттуда свет и падал. Огромный зал, потолок из стекла, там светло. Там бассейн и находится. Ошибиться невозможно, – рассказывает бывший оперуполномоченный.

- А охрана? – продолжает задавать вопросы всё тот же голос.

- Внутри бегун и два солдата, в общем-то, ерунда для опытной и подготовленной группы, но снаружи… - Горохов вспоминает. – Я видел семерых даргов. Они на нас с Аязом не реагировали… Ни когда мы приехали, ни когда уезжали. Но, если решитесь, лучше их сразу брать в расчёт. Самое тяжёлое – это жара, там под восемьдесят было; ясное дело, уже в зале с бассейном у меня всё плыло перед глазами. Ну и радиометр не унимался. Но я не могу сказать точные цифры и даже характер частиц, прибор у меня простенький.

- Значит, дарги вас на выходе не тронули?

- Нет. Мы спокойно уехали.

- Уехали. Вы же были на грузовике? – напоминает ему Эльвира. – Где он сейчас?

- Мне пришлось его бросить у реки. Машину вёл Аяз, а когда дарги на нас напали, мне пришлось бросить грузовик.

- Вы не могли его вести без руки?

- Мог кое-как, даже попытался, но я начинал слепнуть и ночью почти ничего не видел. Я не хотел ночевать в степи у грузовика, это было опасно, левый берег кишит даргами. И мне пришлось, пока солнце не село, идти к реке. Идти быстро, – Горохов был уверен, что если люди пророка решат проверить его слова, казаки вряд ли им расскажут про его подарки и грузовик. Да и не решатся они искать в степи кош Лёвы Василька по прозвищу Ходи-Нога.

- А у реки, что, даргов нет, что ли?

- Там шершни, и их очень много, вдоль всего берега гнезда; там идёшь к реке, и они повсюду, даже по гудению можно понять, сколько там насекомых. Это единственное, чего людоеды в степи боятся.

- А вы шершней не боитесь?

- Я был подготовлен, у меня был инсектицид.

Шок у адептов Светлой Обители, кажется, проходил. Теперь они начали засыпать его вопросами о том, как он добирался до Новой Ляли. Но тут ему уже не нужно было лгать, и он говорил уверенно.

Перевезли его добрые люди на правый берег, там он, теряя силы, добрался до стойбища казаков, они выходили его и довезли до большой трассы; бывший оперуполномоченный рассказал, как, уже будучи совсем слепым, поймал попутку, потом нашёл мальчишку, который довёл его до библиотекаря Вероники.

- Вот, в общем-то, и всё. Вы просили меня найти реликт, я вам его нашёл и привёз, – закончил Горохов свой рассказ. – Теперь дело за вами.

Но на этом разговор не закончился. И, как и положено в серьёзных организациях, допрос начался сначала.

***

И примерно через полчаса, неожиданно, едва не на полуслове, беседа вдруг закончилась, как будто кто-то дал отмашку. И он мог предположить, кто это был.

- Ложитесь, – приказали ему. А когда он лёг, его снова пристегнули к каталке, накрыли простынёй и вывезли из помещения. Оставили рядом бота и ушли. Кто-то проходил мимо туда и сюда, но к нему никто не подходил… Час, или даже больше. Горохов уже был благодарен тому, что его положили под лампой, здесь он хотя бы мог различить белое пятно прямо над собой. Только вот боль в голове всё не проходила.

«Ну хоть согрелся после норы пророка».

А ещё ему хотелось есть и особенно пить. Но бывший оперуполномоченный ни на что сейчас не рассчитывал. Он не волновался, хотя понимал, что всё это время, что он сейчас лежит под какой-то лампой, там, у Всеблагого, решается его судьба. А не волновался он потому, что был почти уверен, что деваться этим людям некуда. Им нужен реликт, а Аяза они потеряли.

Церен. Вот она-то и волновала его больше всех остальных. Если эта женщина и была там, у пророка, то у неё хватило ума ни разу себя не проявить.

«Молчала? Или отсутствовала? Будем надеяться, что Люсичка уже в ванне, формирует новое тело, уж больно плохо она выглядела в прошлый раз со всеми этими масками и трубками».

И вот тогда-то он услышал женские шаги рядом собой и знакомый голос:

- Андрей Николаевич, вас ждут процедуры, – это была та самая Марина, что брала у него анализы.

- Процедуры? – переспросил бывший оперуполномоченный. – Наверное, опять не очень приятные.

- Даже очень неприятные, - заверила она его. – Вам придётся выпить отвратительное пойло.

Она кладёт на каталку где-то у его ног что-то похожее на банку. Холодное, круглое, гладкое.

- И для чего же?

- Нужно будет очистить кишечник, – отвечает медик и командует: – Вези за мной.

«Кишечник?».

Горохов хотел знать, что его ждёт и куда его везут. Тут он уже не выдерживает:

- Так что решил Всеблагой насчёт меня?

- Всеблагой счёл вас полезным для будущего, - отвечает женщина, и говорит это она, как ему кажется, с удовольствием. И вот в этом её тоне он и находит нужные нотки. Если бы женщина врала ему, то тон у неё был бы явно другим.

«Полезным для будущего…».

Как бы он ни был спокоен до сих пор, но после этих слов он не выдерживает и делает глубокий вздох. Это был вздох облегчения. И пусть, что ему нужно будет какой-то дрянью очищать кишечник. Ничего, он выдержит. И тут он слышит, как работают двери герметического шлюза. Но это оказался лифт. Они спускаются какое-то время вниз. Горохов считает секунды. И насчитывает их восемь. А вот после лифта они оказываются в большой зале. И единственное, что ему не понравилось, так это то, что Марина приказывает боту:

- Останься тут, – и она начинает отстёгивать его от каталки. – Вы можете сами ходить?

- Да, - он встаёт.

Женщина берёт его под руку и подводит к стулу, бывший оперуполномоченный и не думает о том, что простыня, последняя его «одежда», осталась на его «транспорте», и сейчас он абсолютно нагой. А ещё Горохов чувствует, что находится где-то в большом, светлом техническом пространстве. Это понятно по звукам. Тут гудит множество разных приборов, что-то попискивает, работают компрессоры.

- Садитесь, - командует Марина. И потом кому-то говорит: - Как обычно.

И тут же за спиной Андрея Николаевича включается машинка для стрижки. Кто-то умело и быстро бреет его налысо. А сама Марина берёт его руку и вкладывает в неё стакан:

- Это на редкость мерзкая жидкость, но её нужно выпить… Выпить целый литр. Пробуйте.

Она не соврала ему, питьё это приторно-сладкое и солёное одновременно, жижа, которую залпом выпить не получается. С первого раза, с наскока Андрей Николаевич смог осилить всего полстакана, а потом, с третьего, наверное, раза, проглотив остатки жижи, спросил:

- Может, воды дадите?

- Нет, - отвечала Марина твёрдо. – Никакой воды, пейте так. Каждый литр воды в организме – это плюс пять-десять дней в ванне; вообще в идеале вам нужно было провести без еды и воды двое суток и пройти комплекс упражнений, так называемую «сушку», но по вам принято решение начать метемпсихоз немедленно:

«Метемпсихоз».

С его причёской к этому времени покончено, кто-то заботливый смахивает с него стриженые волосы тряпкой.

Странное слово, которого он до сих пор не слыхал, но не это его интересует сейчас:

- А почему мне не нужно проходить подготовку?

- Из-за вашей болезни… - отвечает Марина.

- Из-за болезни?

«Из-за одной, что ли?».

И он решает уточнить:

- И какая у меня болезнь?

- У вас демиелинизирующее поражение спинного мозга, компьютер предполагает, что оно, возможно, прогрессирующее…

- Что это значит? – Андрей Николаевич и этого слова никогда не слыхал.

- Клетки вашего спинного мозга, некоторая часть, разрушены, и компьютер решил, что это реакция текущая, а не статичная, нервы тоже разрушаются довольно быстро, так как их миелиновые оболочки повреждены, - объясняет ему женщина-медик, - на их восстановление в процессе метемпсихоза уйдёт лишнее время и лишние биоресурсы, поэтому мы хотим уложить вас в ванну как можно быстрее. Хотим сэкономить белковые основания, они у нас сейчас в дефиците, – и она заканчивает: – Давайте… допивайте препарат, я вам ещё сейчас налью.

Но он не спешит:

- Вот это всё с моим спинным мозгом… это последствия облучения?

- Да, скорее всего; или вы были поражены каким-то серьёзным токсином, но в небольших количествах, – она наполняет его стакан до полного. – Пейте уже.

Он делает большой глоток, и его едва не выворачивает: хорошо, что сейчас не донимает тошнота, иначе пришлось бы наблевать им тут.

- Хорошо, давайте ещё, ну один глоточек, - она не отстаёт от него.

А к ним подходит мужчина, судя по голосу, молодой, и докладывает:

- Марина, шестнадцатая ёмкость готова, я включил прогрев плазмы, кислород тоже подвёл, если брат готов, то можно начинать.

- Он ещё не очистил кишечник.

- Понял, - отвечает молодой мужчина и продолжает. - Но я ещё не получил конструкта.

- Конструкта не будет, - говорит Марина. – Всеблагой подберёт ему структуры по индивидуальному проекту.

- О! – уважительно произносит мужчина. И это «о» нравится Горохову, и он делает ещё один большой глоток гадости из стакана.

- Ты его уложишь и доведёшь его старую плазму до интерфазы… - продолжает меж тем Марина. — Не спеша доведёшь, недельки за две; следи, чтобы репликация ДНК не началась раньше протокола. К тому времени Всеблагой подготовит ему «стволы» с новыми контурами.

- Я понял, но я буду ждать алгоритма от тебя, – говорит мужчина.

- Завтра будет, - обещает Марина. – С утра сделаю, как только от Всеблагого придёт общий план.

Горохов снова делает большой глоток жидкости, но ему кажется, что в стакане препарата не сильно-то уменьшилось.

Вот вроде и всё. Всё, что нужно было сделать перед тем, как лечь в ванну, он сделал. Последнее действие – быстрый душ. Горохов провёл рукой по голове, с детства его так коротко не стригли.

- Пойдёмте, - наконец произносит Марина. И его под руку берёт ещё одна женщина. Он шлёпает голыми ногами по бетону, женщины стучат резиновой обувью. Они ведут его через большое светлое пространство, через гудение разнообразной аппаратуры.

Конечно, он волнуется. А кто бы не волновался? И это при том, что его приятель Валерий дважды проводил с ним подобные операции. Хотя нет, в те разы всё было по-другому, кустарно, что ли, а тут… Тут всё по науке.

- Ванна перед вами, - та женщина, что вела его, берёт руку бывшего уполномоченного и кладёт её на бортик большой ёмкости. – Сами сможете в неё забраться?

Горохов может забраться сам.

- Ложитесь на спину, - это уже говорит мужчина. – Руки и ноги мы пристегнём. Также мы сейчас введём вам катетеры в вены и трубку в дыхательные пути, не волнуйтесь, кислород по ней уже подаётся, когда запустится процесс метемпсихоза, мы извлечём трубку. Организм будет снабжать себя кислородом сам.

Андрей Николаевич укладывается в ванну и готовится к тому, что ему сейчас запихнут в горло трубку какого-то дыхательного прибора, но пока ему крепят металлические прищепки на пальцы руки и ног, прокалывают вены иглами. А вот трубку в горло он так и не дожидается, потому что Марина говорит ему:

- Я начала вводить вам препарат, считайте до десяти…

Бывший оперуполномоченный не успевает произнести про себя даже цифру «один».

Глава 19

Голоса, он слышит приглушённые голоса, которые говорят, кажется, где-то вдалеке. А ещё он чувствует, что к нему прикасаются. Он не может понять чем. Прикосновения эти можно считать приятными. Но они не перекрывают боль… А болело у него всё… все мышцы и все суставы. Правда, не очень сильно.

А-а… Теперь он понимает, что к нему «прикасалось». Бывший оперуполномоченный слышит журчание воды. Его обмывают. И кроме звука льющейся воды, он начинает разбирать слова. Они становятся всё ближе… Да, кто-то обращается к нему, это женщина:

- Андрей Николаевич… Андрей Николаевич… Вы слышите меня?

Он слышит, слышит… Но то ли не может ей ответить… то ли… не знает как…

У него состояние полусна. Такое иногда бывает, когда сон ещё не унёс сознание полностью, но уже отключил некоторые функции организма; в такой момент нужно пошевелиться, хоть немного, хотя это и кажется невозможным.

И Горохов сжимает пальцы в... Нет. Сжать их в кулак не получилось. Но движение было. И оно словно пробуждает его…

- Андрей Николаевич! – не отстаёт от него женщина. – Вы слышите меня? Просыпайтесь, просыпайтесь…

Вода больше на него не льётся, теперь к его лицу прикасается женская рука.

- Вы слышите меня?

- Да, - собравшись с силами, отвечает он. Или думает, что отвечает, потому что звука, судя по всему, Горохов не издает, а лишь шевелит губами.

Но и этого шевеления достаточно. Женщина замечает его.

- Проснулись, прекрасно, – говорит она. – Я должна вам сказать, что у вас всё хорошо. Вы прошли стадию преломления. Вы меня слышите?

- Да, – снова одними губами отвечает бывший оперуполномоченный.

- Прекрасно. Значит, главное – не засыпаем. Нам нужно запустить естественные процессы в организме. Первое – давайте попробуем глубоко вздохнуть.

И он, слушаясь её, делает глубокий вдох. Горохов буквально чувствует, как воздух проникает в его лёгкие.

- Так, хорошо, хорошо, а теперь ещё разок, и вдыхаем как можно глубже. Ну…

Он делает ещё один вдох, после чего женщина произносит удовлетворённо:

- Всё, дышим теперь сами – я убираю кислород, - оказывается, на его лице была кислородная маска. А потом он чувствует боль на сгибе локтя, несильную, но острую, - катетер тоже убираю. Вы сильный и красивый мужчина, пора начинать жить самостоятельно. Ну вот, всё идёт хорошо. Вы дышите. Теперь нам нужно запустить работу ЖКТ. Он у вас новенький, нерабочий, теперь мы должны его включить. Сначала я дам вам двести граммов воды. Вы полежите немного – две, три или пять минут – и после выпьете двести граммов питательной смеси. И сегодня я вас уже трогать не буду.

Она говорит, говорит, и, кажется, от её слов в нём потихонечку начинает пробуждаться сознание. Самые первые его ощущения после прихода в себя напоминали какие-то обрывки… Теперь же мысли его начинают увязываться друг с другом:

«Сейчас она даст мне воды».

И женщина даёт ему воду. Он пьёт. Сколько он выпил воды за свою жизнь? Но теперь от этого, казалось бы, простого процесса он испытывает странные ощущения… Андрей Николаевич чувствует, как при глотании сокращаются и расслабляются мышцы. Но в принципе всё проходит безболезненно.

- Всё! Прекрасно, - комментирует она. – Вода прошла. Вы не испытывали затруднений при глотании?

- Нет, - пытается сказать он. И на этот раз у него получается звук. Это хрип. И тогда женщина настаивает:

- Нужно произнести пару слов членораздельно. Попытайтесь.

- Нет, - снова хрипит бывший оперуполномоченный. Потом начинает откашливаться. И снова пробует: – Нет, – и лишь на третий раз у него выходят слова: – Нет, затруднений не чувствую.

- Отлично – речевой аппарат начинает работать.

А он тем временем, всё больше приходя в себя, вдруг вспоминает:

«Речевой аппарат… А зрение?».

Сейчас перед ним полнейшая темнота, и он пытается поднять руку, чтобы потрогать глаза. Но сил у него ещё нет, а попытка двигать рукой заканчивается болью в ней. И тогда он решает спросить:

- Что с моими глазами?

- Надеюсь, что всё хорошо. Они сформировались правильно, глазные нервы у вас были в угнетённом состоянии, теперь они отличные… Думаю, вас удивят новые возможности вашего зрения, Всеблагой подобные глаза ставил до вас всего один раз, это сложная и дорогая модель.

«Сложная и дорогая».

Конечно, после этого он ещё больше хочет взглянуть на мир новыми глазами. Но волнуется. Ведь она не сказала, что с глазами всё хорошо, она произнесла слово «надеюсь». Горохов боится. Боится, что с его зрением может быть что-то не так. Он был слепым, он знает, что это такое. И поэтому снова пытается поднять руку…

- Тихо, тихо, тихо… - она перехватывает её, – глаза будем открывать только в полумраке, тут слишком светло.

Он не спорит с нею. А женщина продолжает:

- Вода прошла нормально, теперь давайте попытаемся выпить питательный коктейль.

Коктейль имел сладковатый вкус, а ещё он был жирный. Пил его Андрей Николаевич долго. И допил до конца. Тошноты при этом не испытывал, но вот покалывание в желудке и животе было. Он рассказал об этом женщине, и она сказала, что так и должно быть, и добавила:

- Сейчас проверим рефлексы, возможно, это вам покажется неожиданным, возможно, неприятным, это не моя прихоть, это последний пункт протокола пробуждения, и мы его должны пройти, так что держитесь…

И он чувствует прикосновение её тёплой руки, женщина прикасается… к его члену, к его мошонке.

Он совсем недавно пришёл в себя, но эти прикосновения… они имеют на него заметное воздействие. Бывший оперуполномоченный чувствует волнение… А она не прекращает своих действий, продолжает, вызывая в нём уже не просто волнение, а и возбуждение… И длится это секунд пятнадцать, наверное, пока женщина не сообщает:

- Идеальная реакция, как мы и предполагали. Ваш пульс с пятидесяти пяти вырос до шестидесяти восьми за четверть минуты, здоровые сосуды, кровь ещё не очень хорошая, маловато лейкоцитов, и моча тоже. Но так и должно быть, зато никаких шумов в сердце, и нервная система работает как часы. Пока что у вас всё хорошо. Я не нашла ни одной патологии, - она проводит по его руке. — Вижу, и кожу вам поставили самую передовую. У неё ещё даже нет названия, условно мы называем её «полевой». Она немного снижает перегрев, полностью исключает меланомы, устойчива к воспалениям после укусов насекомых. Отличный материал, – женщина начала снимать с него какие-то датчики. – Назначу вам капельницу с витаминами и плазмой. Да, плазма вам нужна. Больше ничего пока не нужно, мы вам уже сделали все необходимые прививки, но всё равно глобулины для вас сейчас очень важны, – женщина произвела ещё какие-то действия, а потом добавила: - На сегодня всё. Завтра будем открывать глаза и пробовать ходить.

И после он почувствовал, как засыпает; то ли в воде, то ли в питательном коктейле было какое-то снотворное.

***

Перед ним был… другой человек. Андрей Николаевич Горохов не мог привыкнуть к своему новому лицу. Да и вообще к своему новому виду. В его понимании новые светлые волосы и светло-серые глаза плохо сочетались со смуглой кожей. Кожа.

Она, как сказала та женщина, исключает меланомы, но у него за всю жизнь была всего одна. Уменьшает шанс перегрева – ну, вот это, конечно, важно. Не воспаляется… Это тоже неплохо. Тем не менее…

Не то чтобы она была тёмной, как у Шубу-Ухая. Но уж точно заметно темнее его предыдущей. А ещё, если присматриваться… на внешней стороне рук и на шее, сразу под ушами, можно было различить размытые пигментные пятна… Нет, конечно, сравнивать его кожу с пятнистой шкурой степного людоеда никто бы не решился, но что-то общее, при желании, какой-нибудь недоброжелатель найти бы смог.

«Хорошо, что на лице и на горле нет этих разводов, а то подумают, что полукровка. Смесь с даргом каким-нибудь».

А ещё у него была правая рука… От худобы она казалась неестественно длинной. На ней не было волос, никаких, зато через кожу отчётливо проступали синие вены.

Рука. Бывший оперуполномоченный поглядел на неё и… не удивился. Нет, он помнил, что руку потерял. Помнил даже где. А вот теперь она была на своём месте. Как будто и не отрезал её белый луч в зале с бассейном первожизни. Казалось, ему нужно было радоваться, что у него снова есть рука, но почему-то никакой особой радости Андрей Николаевич не испытывал. Рука и рука. А ещё он делал глубокие вздохи, задерживал дыхание и… ничего с ним не происходило. У него не начинало першить в горле, он не заходился кашлем, после которого нужно было ещё и отхаркиваться некоторое время. Грибок либо сильно откатился к исходному состоянию… либо покинул его новые бронхи. Проклятие ушло, осталось где-то в прошлой жизни, в прошлом теле.

Странно, но и это он воспринимал без ликования, как должное. Его сейчас больше волновала его необычная пигментация…Он стоял перед зеркалом и внимательно разглядывал себя. На груди разводов не было тоже. Как, впрочем, и волос. Голая кожа. Это было как-то… некрасиво. Грудь впалая, как у подростка или больного.

«Интересно, отрастут ли волосы? Нужно будет спросить».

На голове волосы росли, как и щетина на лице, так что… Но всё равно, эти пятна на руках и шее лучше скрывать… Конечно, то было не уродство какое-то: не желваки проказы и не застарелые меланомы, но и красоты, мягко говоря, эти пятна ему никак не добавляли.

- Сколько времени я провёл в ванной? – спросил он её, когда она ждала от него баночку с мочой для очередного анализа.

- Семьдесят один день, - ответила Жанна из-за ширмы. «Семьдесят один и ещё четыре дня после пробуждения».

Горохов смотрит на свою худую руку.

Да, его удивляла собственная худоба, при его немалом росте он выглядел неприятно, может быть, даже болезненно. Высокий и худой – костяк и сухожилия, почти без мускулов. Его куратор обещала, правда, что мышцы вернутся, никуда не денутся. Если он решит нарастить их – сам нарастит, а она даст ему препараты для ускорения роста белка. И после поясняла: в ванной отращивать чистейшее мясо просто глупо, это затратно и долго. Там в первую очередь реконструируют новую нервную систему и мозг, во вторую – системы жизнеобеспечения: кровеносные сосуды, лёгкие, сердце. Потом ЖКТ.

- Половая система вам досталась как бонус. Это относительно новая конструкция…

«Вообще-то… я и на старую ещё не жаловался».

-… данных по ней у нас ещё мало, – сказала тогда Жанна и предупредила его: – Потом, когда опробуете её несколько раз, мы попросим у вас отчёта насчёт её работы.

«Таких рапортов я ещё не писал».

Но самое главное, его удивили его глаза. Удивили, если не сказать обескуражили… Они были серые. Достаточно светлые, чтобы уже привлекать внимание людей. Но в дополнение к необычному цвету… у них был не совсем круглый зрачок. Если приглядеться, его, при желании, можно было назвать вертикальным эллипсом. И ещё… Глаза его плохо переносили прямой свет. Если лампа, пусть даже не очень яркая, светила ему в глаза, Горохов тут же начинал жмуриться, сокращать количество попадающего на сетчатку света. Зато в полумраке он чувствовал себя прекрасно. Мало того, они с Жанной проводили опыт: она просила его найти в тёмной комнате площадью три на четыре метра вещи на время. И он их находил. Лучшим его результатом была зажигалка, Андрей Николаевич нашёл эту маленькую вещь на столе всего за двенадцать секунд.

- Неплохо, - сообщила ему куратор, делая пометку в своём планшете. – Очень неплохо.

- Неплохо, - как-то невесело соглашался с нею бывший оперуполномоченный. – Если сидеть в подвале. А как я с такими глазами буду чувствовать себя в степи в полдень?

- Нормально будете чувствовать, - уверенно отвечала она ему, - во-первых, ваши глаза будут перенастраиваться, просто это будет занимать некоторое время, а во-вторых, очки вам в помощь, – при этом она что-то опять отмечала в планшете. – Это не часть какого-то биоконструкта. Эти глаза разработал лично Всеблагой, причём совсем недавно; они собраны из глаз варана, оттуда пророк взял сетчатку и сосудистую оболочку, роговица и зрачок – почти человеческие, а мышцы и хрусталик – дарга. У вас уникальный биооптический прибор; кроме вас, только у одного человека есть такой, да и то первый вариант.

«Экспериментирует на мне, что ли?».

-… можете гордиться и быть спокойны. Всеблагой давно уже не ошибается, создавая новые органы.

Тут Андрей Николаевич вспомнил прозрачную кожу мальчика-пророка, его общее, на вид весьма болезненное, состояние, и почему-то… немного загрустил. Но она была настроена весьма оптимистично:

- У вас всё будет хорошо, процесс внедрения новых белков в вашу среду прошёл отлично. Даже лучше, чем мы планировали. Поэтому вы пробыли в ванне недолго. У вас очень качественный и гибкий материал. Скорее всего, вы до метаморфозы имели высокую степень приспосабливаемости. Всеблагой очень рад вашим успехам. Он передаёт нам с вами свои наилучшие пожелания.

«Нам с вами?».

Жанна. Бывший оперуполномоченный никак не мог определить её возраст. От тридцати пяти до сорока пяти. Чуть пухловата. Косметикой не пользуется, голову моет нечасто,привлекательности… средней. Но она была очень к нему расположена, очень заинтересована во всём, что было с ним связано.

«Скорее всего, это важное поручение для неё и возможность как-то себя проявить».

В общем, пока для него это был самый близкий тут человек. Он не чувствовал к ней особого расположения, но понимал, что она ему в данный момент нужна.

Глава 20

В первый же день, когда Горохов только встал со своей больничной койки, он прошёл метров сто. Не больше. Эти метры давались ему большим трудом, а ещё и болью во всех работающих при ходьбе мышцах. Его куратор Жанна сообщила, что боль – это нормально, что некоторые из-за боли не могут сделать и десятка шагов. Некоторые. Он не хотел быть как «некоторые». Следующим утром, ещё до того как в коридоре включили дневное освещение и до того как пришла Жанна, он прошёл больше тысячи метров по коридору, бродя туда-сюда. Горохов начал потеть, у него сбивалось дыхание, но с каждым шагом бывший оперуполномоченный чувствовал, как боль в мышцах сходит на нет… Даже включённый автоматом свет не прогнал его в палату, он продолжал «расхаживаться». Куратор так и застала его в коридоре и, конечно же, была взволнована и стала ругать: нельзя наваливать на организм, вышедший из состояния длительного покоя, такие нагрузки вот так сразу. Она отвела его на кровать, стала мерить давление, и потом, подводя итог, произнесла уже спокойно:

- Ну, раз вы у нас такой молодец, – видимо, давление и пульс были в норме, – то пора вас переводить на нормальную пищу. На завтрак можем пойти в столовую.

Андрей Николаевич не возражал. Густые коктейли, что она приносила, были калорийными и сладкими, ему они поднадоели. Хотелось нормальной пищи. Да, он уже начал чувствовать предпочтения.

Первый завтрак. Да ещё и в присутствии людей.

Одежду в его малюсенькую палату она принесла ему ещё за день до этого, то были широкие рубаха без пуговиц и штаны на завязках, всё из нежно-голубого пластика, к этому очаровательному костюму шло дешёвое бельё и уже не новые резиновые шлёпанцы. А ещё она принесла ему солнцезащитные очки. Хорошие, не то что одежда с обувью. И вот в таком виде он, с нею под руку, явился в столовую, где моментально стал центром внимания. В зале для приёма пищи поначалу было человек двадцать, мужчины и женщины всех возрастов, и вот все они стали с ним здороваться. Человеку, который почти всю сознательную жизнь избегал внимания и скрывал свою личность, обращённые к нему, пусть и доброжелательные, взгляды и слова множества людей были не очень нужны. А они все, в форме поздравления, говорили ему:

«С новым Преодолением тебя, брат». Или: «Я рад за тебя, благословенный Всеблагим». При этом они или молитвенно складывали руки на груди, или вообще кланялись ему. Это казалось ему странным.

«Благословенный Всеблагим».

А ещё Горохову казалось, что многие хотели бы сейчас быть на его месте, может даже, завидовали ему. Он отвечал им вежливо. Но все эти их взгляды… Люди не стесняясь разглядывали его. А бывший оперуполномоченный чувствовал себя не в своей тарелке, тем более что рубаха без ворота и рукавов не прятала от любопытных взглядов его не совсем обычную кожу, его тонкую шею и костлявые кисти рук. Мало того, он сидел в столь хорошо освещённом месте в солнцезащитных очках. Естественно, он был один такой.

«Как дебил!».

Жанна тем временам принесла поднос с едой и сказала ему:

- Видите, как все рады за вас, - а потом добавила: – Я вчера вечером докладывала Всеблагому о вашем состоянии, - Горохов без труда уловил в её голосе гордость. Видимо, она лично докладывала и до сих пор переживала по этому поводу. - Я сказала, что у вас всё хорошо, Всеблагой очень интересуется вами и тем, как всё получилось.

- Мне очень лестно внимание пророка, - отвечал ей Горохов, но, наверное, более сухо, чем это было уместно в данной ситуации. Правда, куратор не обратила внимание на его тон и рассказывала дальше:

- Пророк хочет знать все подробности и затребовал у меня ваш журнал со всеми данными, и это понятно, ведь он сам конструировал ваш биоконтур.

Горохов ответил на приветствие и поздравление новоприбывшего человека, мужчины лет за сорок, а потом обратился к ей:

- Если ещё раз пророк пригласит вас, передайте ему мою благодарность.

- Обязательно, но я думаю, вам самому ещё представится такой случай, – и тут Жанна наконец вспомнила: - Ах да, ну вы ешьте, - и придвинула к нему поднос. – Я пойду возьму себе.

А есть он хотел. Тем более что на подносе перед ним был омлет, настоящий пшеничный хлеб и какой-то джем. А ещё целая чашечка яиц термитов и гороховая каша. Чай, кажется, неплохо сваренный. И начал бывший оперуполномоченный с омлета. Он оказался вкусный, хотя это был яичный порошок, запечённый с водой, а не настоящие яйца. Впрочем, ему нравилось всё. Жанна, севшая напротив со своим подносом, предложила ему:

- Будете мой омлет?

И он, недолго думая, сказал:

- Да.

И лишь когда она передавала ему свою порцию, Андрей Николаевич заметил, что на её подносе нет ни белого хлеба, ни яиц термитов. После этого он посмотрел на подносы других завтракающих и пришёл к выводу: «Видно, у меня улучшенное питание».

Он съел всё, что было, включая омлет своего куратора. Не оставил на тарелках ничего, и всё равно подумал о том, что смог бы съесть ещё что-нибудь.

- Отличный аппетит, - заметила Жанна. – У нас сейчас тесты и анализы, это займёт пару часов, чем хотите заняться после?

- Я видел у вас в одном из кабинетов стенд для ходьбы, – вспоминает Андрей Николаевич.

- Да, это для записи кардиограммы под нагрузкой, у меня как раз в плане проверить вас на нём. Но я собиралась это сделать через неделю.

- Давайте проверим сейчас.

- Хорошо, – соглашается куратор. – Но сначала попробуйте сходить в туалет.

Дело было в том, что у него до сих пор ещё не начал работать ЖКТ. Это, видно, оттого, что в его рационе отсутствовала твёрдая пища, и Жанна волновалась на этот счёт. И пару раз в день спрашивала:

- Как вы себя чувствуете? Не болит ли живот?

- Нет, - отвечал ей Андрей Николаевич одно и то же. – Чувствую покалывания. Не очень болезненные.

Она вздыхала и что-то отмечала у себя в планшете. И сегодня Андрей Николаевич, судя по всему, радовать её не собирался.

В этот день он прошёл на дорожке одиннадцать километров! Менее чем за три часа, правда, без какой-либо нагрузки, и это при том, что Жанна раз десять просила его остановиться. Но всякий раз бывший оперуполномоченный уверял её:

- Я не устал!

И продолжал тренировку, сосредоточенный, строгий, почти злой, хотя это ему было ой как нелегко. После чего куратор смотрела его кардиограмму, пульс и давление и нехотя соглашалась с его решением.

Позже он пришёл в столовую и снова съел всё, что ему было положено, а заодно и то, что ему предложила куратор со своего подноса.

Эта, в общем-то небольшая для него, нагрузка, как ни странно, запустила в нём один процесс, который до сих пор, как оказалось, словно дремал в нём. Может, всё дело было в кровообращении, а может, в новом рационе, но к нему стала возвращаться его привычная манера фиксировать всё вокруг себя, оценивать и анализировать.

Теперь, принимая отличную пищу, он стал думать:

«Это еда с севера! Да и медикаментов дорогих они используют кучи. Откуда всё это тут, на краю вселенной? – Горохов оглядывает присутствующих, очки позволяют ему делать это незаметно. – На обеде их в два раза больше, чем на завтраке, почти все столы заняты, их человек восемьдесят прошло, пока я тут. Кормят их не так, как меня, но тоже неплохо. Компоты и джемы достаются всем. А значит, деньги у обители есть на то, чтобы таскать сюда, в глухую степь, дорогие продукты целыми грузовиками».

А потом он сказал:

- Жанна, вы говорили, что можете назначить мне препараты для роста мускулов. Думаю, что они мне нужны.

- Хорошо, я спрошу разрешения у Всеблагого, - отвечала женщина. – Если он благословит, то завтра начнём принимать препарат.

«Тут, кажется, придётся у Всеблагого выпрашивать всё».

А ещё его немножко удивило её выражение «начнём». То ли она собиралась принимать препарат вместе с Андреем Николаевичем, то ли уже полностью отождествляла себя с ним.

***

На следующий день он был настроен весьма решительно, так как пророк согласился ввести в его рацион значительное количество сухого белка и десяток таблеток, катализатор для его быстрейшего усвоения. И в этот день, правда, в два захода, он прошёл по дорожке двадцать километров за четыре часа. Для этого ему даже пришлось укрепить шлёпанцы на ногах скотчем, чтобы не мешали. Прошёл бы больше, но Жанна отключила дорожку.

- Хватит, вы слишком усердствуете.

- Но давление и пульс в норме, и сердечные ритмы нормальные, – взглянув на приборы, произнёс он.

- Да, но я побаиваюсь, - честно призналась она, – что с вами что-то произойдёт…

«Побаивается? Интересно, чего? Тут вообще есть какие-нибудь наказания?».

В этот день он не стал настаивать, не хотел с нею спорить. Но сказал при этом:

- Хорошо, но завтра я пройду два раза по двадцать, а пока займусь руками, плечами и прессом.

Она не стала возражать, а лишь сказала:

- Если Всеблагой вызовет меня, я спрошу у него, можно ли вам так нагружать себя; вы первый в моей практике, кто сразу после выхода берёт такие нагрузки. Обычно людям надо десять дней только для того, чтобы прийти в тонус и довести системы жизнеобеспечения до минимума нормы.

- Вы же сами сказали, что пророк дал мне уникальный корпус, который он сам разработал для меня, чего же вы удивляетесь? – возразил ей Горохов.

И куратору нечего было ему на это ответить.

А на следующий день он уже шёл с отягощением, с удобной заплечной торбой, в которой лежало семь пластиковых бутылок по два литра. И с этим весом от завтрака до обеда, то есть за пять часов, бывший оперуполномоченный смог пройти тридцать один километр. После двадцати трёх километров у него начали болеть икры, но это скорее от дурацкой обуви, чем от нагрузки. А вот поясница уже болела от пройденного. Но он не останавливался, даже когда Жанна сообщила ему где-то на двадцать седьмом километре:

- Пульс – сто, – и спросила потом: - Может, хватит на сегодня?

Но Андрей Николаевич продолжил испытание.

- Я хорошо себя чувствую, - отвечал он, переводя дух, и спрашивал у неё: - Что с кардиограммой?

- С вашим сердцем всё в порядке, клапаны работают нормально, ритм сокращений чёткий, ровный, как по часам. Никаких аномалий.

- Тогда иду до обеда, - ответил он и продолжил тренировку, несмотря на то, что его рубаха на спине, на груди и под мышками давно потемнела от пота.

Была еще одна причина, по которой он не хотел останавливаться. Ему казалось, что после каждого часа ходьбы у него открывались новые пласты памяти. Тяжелая работа и сосредоточенность позволяли ему вспоминать то из прошлой жизни, что до сих пор было ему недоступно. Когда он сказал об этом своём наблюдении Жанне, та сделала вывод:

- Ваш мозг получает хорошее питание и большое количество кислорода. Он начинает активно работать.

Глава 21

Жанна сказала ему в самом начале, когда он ещё едва мог пройти сто метров и каждое движение вызывало у него в мышцах боль, что в свою нормальную физическую форму он вернется через пятьдесят-шестьдесят дней.

«Два месяца? Нет у меня двух месяцев».

Вообще-то времени у него было совсем немного, и поэтому на следующий день он всё с той же сумкой шёл уже от завтрака и до самого ужина, с перерывом на обед.

Сорок километров за тринадцать часов. Икры к ужину болели уже вполне ощутимо, ныла и спина, и даже мышцы груди. Но Андрей Николаевич был собой доволен. Сорок четыре километра за день – это был результат, которого он не постеснялся бы до метаморфозы. Мало того, он прошёл бы больше за то же время, если бы у него была нормальная, севшая по ноге обувь, а не шлёпанцы со скотчем. Жанна, просидевшая с ним весь день, кстати, не просила его прекратить нагрузки. И уже ближе к ужину он у неё спросил:

- Пророк благословил мои нагрузки?

- Да, - отвечала она. – Всеблагой сам заинтересовался возможностями вашего нового корпуса. Но больше всего его интересуют работа ваших оптических органов.

- Оптических? – переспросил Горохов, вытирая пот с лица куском простой тряпки.

- Да, он будет ждать вашей оценки их работы.

- Мы не должны заставлять Всеблагого ждать, - говорит тогда ей Горохов, - можем сегодня после заряда выйти из вашего дома.

Женщина смотрит на него с удивлением или даже с испугом и сообщает:

- На это нужно получить благословение… хотя бы тьютора Всеблагого.

- Ну так получайте, мне самому хочется узнать, на что способны мои новые глаза.

Андрей Николаевич, в отличие от всех остальных в столовой, получал больше пищи, и она была калорийнее; кроме того, он в этот день получил почти полный стакан белого порошка, как утверждала Жанна, чистого белка, который Горохов развёл водой и выпил в течение дня, но в итоге дневной тренировки он не набрал за день и полкилограмма веса. Зато в конце дня порадовал своего куратора тем, что у него заработал, как и положено, его ЖКТ. Она радовалась так, как радуется мать первенца, который делает первый шаг. Но это почему-то только разозлило Андрея Николаевича, и, чуть подумав, он спросил у неё:

- Послушайте, я стал быстро раздражаться и почти ничему не радуюсь… Раньше я любил пошутить, а теперь ловлю себя на мысли, что меня всё бесит.

- О, это нормально, - сразу успокоила его Жанна, - вам нужно от одного до трёх месяцев, чтобы ваша лимбическая система пришла в равновесие с вашей эндокринной системой, у вас гипоталамус и гипофиз ещё не в тонусе, вам нужно больше общаться, больше занимать, напрягать мозг.

«От месяца до трёх… Ладно, посмотрим».

- Сейчас мы каждый день усиливаем кровообращение, мозг получает всё больше питательных веществ, в нём запускаются новые процессы, образуются новые связи… Ваш мозг находится в стадии развития, вы не волнуйтесь, у вас всё будет хорошо.

Ему хотелось верить в её слова. Но он всё-таки немного сомневался.

- Значит, нужно продолжать упражнения? – только сегодня утром, впрочем, как и каждое предыдущее утро, он разглядывал себя в маленькое зеркало, в которое влезало только лицо. И никаких изменений особых не видел. Лицо его было всё такое же скуластое, костистое, а глаза на нём, с почти белыми радужками и почти эллипсоидными зрачками – страшными.

- Обязательно, - уверяла Жанна. – Но всё-таки их нужно как-то разнообразить. Кардионагрузки вы и так выдерживаете огромные. Надо делать что-то ещё.

«Разнообразить? Ну хорошо».

На следующий день она заглянула к нему, когда он ещё не встал с кровати. Зашла и, поздоровавшись, стала крутить головой и морщиться:

- У вас что, сломался кондиционер?

- Не знаю, нет… - ответил Горохов.

- Он у вас не работает.

- Я просто его не включал, - говорит он и садится на кровати.

У неё округляются глаза, когда она подходит к термометру на стене:

- Тридцать четыре градуса, – женщина глядит на него. – Почему вы не включили на ночь кондиционер? Вы боитесь простудиться?

- Нет, не боюсь, - сказал бывший оперуполномоченный. – Но в степи нет кондиционеров. Вот я и подумал: как мой новый корпус поведёт себя в степи ночью? Там мне приходилось спать и при более высоких температурах

- И как вы сегодня спали? – интересуется она.

- Слишком хорошо, – ответил Горохов и, предвкушая её реакцию, заранее усмехнулся.

И он не ошибся, Жанна смотрела на него во все глаза:

- А что значит – слишком хорошо спать?

- Это значит излишне спокойно, без пробуждений, а если ты спишь на песке в степи, лучше просыпаться раз в час, вставать, осматривать одежду и стряхивать с себя пауков и клопов, – объясняет ей Андрей Николаевич.

- Я никогда не спала на песке, - говорит она и начинает по привычке что-то набивать у себя в планшете.

- Ну что же… Благодарите за то своего Всеблагого, – произносит он и встаёт с кровати.

- Да, да, - соглашается женщина.

В этот день он решил дать ногам отдохнуть, провел на кардиодорожке всего два часа. Но вот плечам, рукам и мышцам груди пора было начинать тоже восстанавливаться. Отжимания и подтягивания, уголок.

- Вы знаете много разных упражнений, – кажется, его куратор была удивлена этому. Судя по её телу, она понятия о физических нагрузках не имела. А вот в Соликамске женщины… ну, те, которые могли себе это позволить... почти ежедневно посещали спортивные залы или, во всяком случае, бассейны. Там среди городской элиты царил культ здорового, сильного тела. И женщины в стремлении к совершенству зачастую превосходили мужчин. Андрей Николаевич, прекратив очередную серию отжиманий, бросил взгляд на Жанну. И невольно сравнил её со своей женой. Красавицей женой.

Наталья. Впервые за долгое время её образ появился в его мыслях. Появился и… и ничего у него не вызвал. Просто образ холёной городской женщины… которая должна скоро родить ребёнка. Но даже эта мысль не пробудила в нём никаких эмоций или воспоминаний. И Горохов, осознав это, – замер, застыл. Он не почувствовал желания её найти, встретиться с нею.

- Что с вами? – сразу насторожилась Жанна. – Вы плохо себя почувствовали?

Она очень внимательна к нему всё время, по сути, не отводила от него глаз, это раньше вызывало у него некоторое недовольство, а в данный момент и вовсе раздражало. Но он сдерживает своё раздражение и старается отвечать спокойно:

- Нет, чувствую я себя… - он, чтобы успокоить её, вместо своего обычного слова «нормально», заканчивает: - Хорошо.

Ему не хочется обсуждать с нею это своё неожиданное открытие насчёт жены. И он, так и не двигаясь, начинает перебирать в голове своих знакомых. Вспомнил Валеру генетика… и вдруг понял, что никогда, в общем-то, не испытывал к нему расположения. Валера… заика с дегенеративной внешностью… Бывший оперуполномоченный всегда относился к нему со снисходительностью… чтобы не чувствовать к нему пренебрежения… или… брезгливости?

- Андрей Николаевич! – окликает его Жанна и этим отвлекает от странных и не очень приятных мыслей. – Что с вами?

- Со мной? – переспрашивает он медленно. – Со мной всё в порядке, – и потом, уже возвращаясь из своих воспоминаний в окружающий мир бетона и электрического света, он произносит: – Может быть, сегодня на закате, после заряда, мы с вами выйдем на поверхность?

- Я запрошу разрешения у Андрея, - ответила ему куратор.

И он снова стал отжиматься. После ужина куратор сообщила ему, что тьютор Андрей не взял на себя смелость разрешить им покинуть убежище. Что завтра это решит Всеблагой с Масей.

А вечером перед сном Жанна, как всегда, его взвешивала. За этот день он набрал более полутора килограммов. Утром же, после утреннего моциона и процедур, у него осталось чистыми триста граммов. Мало. До того как лечь в ванну, его нормальный вес был восемьдесят пять килограммов при росте сто восемьдесят четыре. Сейчас же он вырос на три сантиметра, а его вес едва дотягивал до семидесяти. Да, у Горохова почти не было жира, и тем не менее его это не устраивало. Выносливость – это прекрасно, но не всегда можно было полагаться только на оружие. Жанна была права. Нужно было менять нагрузки. Ему нужна была физическая сила. Нужна была мышечная масса. Ну хотя бы для того, чтобы его в степи принимали без пренебрежения, как больного или измождённого.

«Триста граммов в день прирост… Даже до восьмидесяти кило мне придётся набирать вес месяц…».

Это было неприемлемо, у него не было столько времени. На следующий день после изнурительной утренней тренировки они решили пройтись по убежищу, и Горохов старался понять, видел ли он раньше эти длинные полутёмные коридоры, эти залы с высокими потолками и герметичными дверями, или нет. И никак не мог для себя это решить.

«Я же это помню… Я тут был, но когда? Или… я тут не был?».

Он ведь был у пророка до этого, и по идее сравнительно недавно… Но, убей Бог, не мог вспомнить, когда именно, при каких обстоятельствах это происходило. Разговор их помнил, помнил кожу пророка и человека по имени Скорпион… Но все мелочи, все подробности, даже помещения… всё было размыто, туманно. Это начинало ему досаждать. А как иначе: человека, который гордился своей памятью на лица, того, кто мог запомнить однообразную местность лишь по камням или термитникам, торчащим из песка, неясные, нечёткие обрывки каких-то воспоминаний могли только раздражать. Жанна шла рядом с ним и в своей манере косилась на него. Следила за каждым движением Горохова и эмоциями, что отражались на его лице. И тогда он сказал ей:

- У меня стало как-то плохо… с памятью. Я не могу точно понять, помню я что-то или мне кажется, как дежавю.

- Так это же нормально, вас должны были предупредить, что часть ваших нейронных связей будет разрушена, часть эмоций и бывших привязанностей уйдёт. Ваш мозг на семь или восемь процентов обновлён, причём обновляется в первую очередь кора, в том числе и сохранённые зрительные образы, да и общее оптическое восприятие людей у вас сформируется по новой. Я все первые дни ждала, что вы мне про это что-нибудь скажете, например, про цвета или размеры пространств и предметов. Но вы ничего не говорили, я даже удивлялась. В общем, вам нужно привыкнуть к тому, что мир будет немного отличаться от того, который помните. Ведь у вас поменялись и эмоции тоже, вы, наверное, это уже заметили, и всё это не только из-за обновления лимбической системы. У вас в организме увеличилось количество гормонов. И к этому нужно привыкать, нужно помнить, что ваш организм обновлён, вы же скинули как минимум десять лет. Это нужно учитывать. Вообще вам в ближайший год или даже два предстоит выстроить новые нейронные цепи, завести привычки, обрести навыки. К этому нужно просто привыкнуть и ждать.

Новость? Вот и поди реши. Кажется, его предупреждали об этом, предупреждали. Но сейчас эту речь своего куратора он слушал, как в первый раз.

«Зрительные образы… Новое оптическое восприятие? Что это вообще значит? Мой организм обновлён на десять лет? Отлично, отлично… Но смогу ли я теперь вспоминать лица людей? Жену я вспомнил… Валеру… Ну, его кривую физиономию трудно забыть… Тех двух парней, что жили с нами… Да, сыновья Самары… Их лица и характер я хорошо помню - И тут бывший оперуполномоченный понимает, что не может вспомнить их имён… – Зараза. Имя матери помню, а вот их имена… – но вот её лицо… – У неё смуглая кожа. Черные волосы… – он даже помнит её сильное тело, но лицо... Нет. И это не даёт ему поначалу покоя, но Горохов успокаивает себя: – Да и Бог с нею, зачем поминать мёртвых».

- Андрей Николаевич? – напоминает о себе Жанна. Она опять на него глазеет, даже не стесняется этого. – С вами всё хорошо?

«Сказать ей, что ли, чтобы не таращилась так беспардонно?».

Он думает, что когда-нибудь не выдержит этого её взгляда и всё ей выскажет, но… не сейчас. Здесь, в длинном полутёмном коридоре, где кроме них и бота, что толкает перегруженную грязным постельным бельём тележку, никого нет, бывший оперуполномоченный говорит ей, стараясь не показывать своё недовольство:

- Я просто задумался. Мне нужно многое понять.

- Главное, чтобы вы не волновались, - продолжает женщина. – Эту фазу переживают прошедшие первое преломление. Эта фаза у эмоциональных людей схожа с состоянием человека, недавно потерявшего кого-то близкого.

Нет… Эта бестолочь точно хотела вывести его из себя! Для него, человека достаточно хладнокровного, сравнение с какими-то эмоциональными людьми было… оскорбительным. И ему снова приходится себя сдерживать, когда он ей отвечает:

- Я не испытываю чувств утраты. Вообще ничего подобного.

- Нет? – спрашивает Жанна.

- Нет, меня теперь волнует то, как я буду ориентироваться в степи, смогу ли я вспомнить моих знакомых… Я сейчас прикидываю, как мне добраться, ну, например, отсюда до реки… И я, вынужден признаться, не уверен, что даже такой простой маршрут мне сейчас по силам.

- Это мужские навыки, - уверяет его куратор, - местность, стороны света, ориентация по солнцу и звёздам, – они у вас врождённые, они никуда не денутся, а приметы какой-то местности, лица и имена людей… это уже как получится; но не волнуйтесь, всё образуется, в том числе и это восстановится. Отношения со старыми знакомыми… вы их всех вспомните, по некоторым чертам, по особенностям, по манерам, хотя и не сразу.

Он выслушал всё это и напомнил ей:

- Я хотел выйти наружу, вы сказали, что сообщите об этом пророку.

- Всеблагой был занят и меня не принял, я ещё раз переговорила с Андреем, он обещал посоветоваться с Масей, – отвечала ему женщина.

- Просите его о том ещё раз, мне необходимо выйти, необходимо знать, как я буду чувствовать себя в степи, – голос его был твёрдый, холодный. Горохов больше не просил её, теперь он от неё требовал. – Я хочу выйти на закате, чтобы проверить свои глаза, этого, кажется, хотел и сам пророк, напомните тьютору об этом.

- Хорошо, я скажу, – сразу согласилась она. И они продолжили свою прогулку.

- Напомните сегодня же.

- Хорошо, - обещает женщина.

Эти нелёгкие мысли его не покидали, но и навыки, выработанные за годы, никуда от него не делись.

«Ну хоть это осталось!».

Он шёл и замечал всё, что могло быть интересным, всё, что носило скрытую информацию о месте его нынешнего пребывания. Уже по одному длинному коридору, по которому они шли, можно было получить представление о размере всего комплекса, по высоте залов – о его заглублении. Он стал думать о том, что площадь этого убежища будет как минимум больше пары гектар. И в землю он уходит метров на пятнадцать, никак не меньше. Он подмечал замки на дверях. На всех герметичных дверях были замки. Толщина дверного листа превышала пятьдесят миллиметров. Бывший оперуполномоченный уже понял, что это сооружение было создано либо предками, во время апокалипсиса, либо пришлыми. Такое могли создать северяне, но зачем им такое убежище тут, на краю вселенной. Он запоминал всё, что видел… Запоминал? Вот только зачем? Теперь ему не нужно было писать подробные рапорты руководству Трибуналом. Теперь от Трибунала ему нужно было держаться подальше, отныне он был сам по себе, но после того как он переродился, старая привычка оперуполномоченного от него никуда не делась. Вот он и запоминал. Обращал внимание на мелочи. Например на то, что дети тут, в прибежище пророка, встречались, а старики нет. Нет, даже не старики, а люди старше пятидесяти. Ни одного человека преклонного возраста Горохов здесь не встречал.

«Меня укладывали в ванну номер шестнадцать. Значит, шестнадцать – это минимум. Конечно, у них нет стариков, все, кто стареет, идут на омоложение, - он задумывается. И ему кажется, что, в общем-то, это неплохое место. – Кажется, Люсичка отодвигала свою старость не один и не два раза». Сейчас он не мог вспомнить нюансы и поэтому спросил:

- А где сейчас Церен?

Жанна опять глядела на него… Но на этот раз ему показалось, что в её взгляде промелькнул испуг.

«Интересно, что это с нею?».

Она так ему и не сказала, где сейчас находится Церен. И вскоре они вернулись в медицинский блок.

Глава 22

Пророк разрешил ему выйти из убежища на закате для проверки зрения. Жанна была возбуждена, когда появилась на завтраке.

- Всеблагой благословил наш выход, - она и сама, судя по выражению её лица, была этому рада, - правда, Мася оговорила, что с нами будет охрана.

«Охрана? Ну, пусть будет».

Андрею Николаевичу нечего было скрывать, он и вправду хотел проверить своё зрение и свои ощущения на открытом пространстве. Он просто кивнул ей: хорошо.

Горохов уже освоился и привыкал к своим солнцезащитным очкам. И теперь ел не торопясь, получая удовольствие от хорошей еды. И заодно разглядывал посетителей столовой.

А люди, приходившие завтракать, теперь его больше не поздравляли, но неизменно с ним здоровались, если проходили мимо: «С новым днём, брат» или «Будь благословен сегодня». И бывший оперуполномоченный отвечал им так же.

И он снова замечал, что тут нет стариков. А ещё – что питание у всех разное, не всем давали то, что давали ему или ещё некоторым людям. Впрочем, как и одежда с обувью.

- Почему у людей разный рацион? – спросил наконец он и своего куратора.

- У нас всё зависит от ценности человека; учёные, что работают с геномом, генные инженеры, их всего у нас пятеро, – это первый круг, руки и глаза Всеблагого, их называют соратники, к ним ещё относятся два старших технолога, один из них вёл ваш переход – ваш метемпсихоз был сложный, в вашей программе было много улучшений и инноваций, если перерождение идёт не по одному из стандартных конструктов, то нужно всё время отслеживать и корректировать процесс, особенно на стадии цитокинеза, пророк говорит, что это сродни искусству, – в общем, они тоже учёные, всего соратников у Всеблагого семеро. Потом идут технологи, медики, инженеры и охрана, это братья и сёстры основы, второй круг пророка. И потом уже все остальные…

- Вы относитесь к остальным? – догадывается Горохов; он давно это понял по тем блюдам, что бывали на её подносе.

- Да, младший медперсонал относится к третьей категории обеспечения.

«Понятно, потому она и волнуется всё время; ей поручили моё восстановление, задание на контроле у самого пророка, видно, это для неё большая работа и возможность показать себя перед Всеблагим».

- А вы можете перейти на другую, высшую ступень, хотя бы во второй круг? – интересуется он у женщины.

- Конечно, - сразу отвечает она, - любой может, для этого нужно просто учиться и сдать экзамен. Стать инженером или генетиком.

Тут, правда, Андрей Николаевич немного усомнился в её словах:

«Можно, конечно, чему-то выучиться, сдать экзамен и стать инженером или техником, а куда деться тому, кто это место занимал до тебя?».

Они закончили с завтраком, он выпил разведённый порошок и несколько препаратов, что Жанна ему рекомендовала, а после пошли в кабинет, где он снова стал себя нагружать и ходьбой, и другими упражнениями. С нагрузками в этот день он не слишком усердствовал, ждал вечера. И дождался, после ужина Жанна сказала ему:

- Нам разрешено зайти на склад, получить вашу одежду…

- А вещи? – конечно же, в первую очередь он имел в виду своё оружие.

- Да-да, конечно, и вещи тоже... – отвечала куратор, но на сей раз в её голосе он не услышал уверенности.

***

Девочка лет шестнадцати, читавшая в планшете что-то умное, что содержало большое количество химических формул, сразу выдала ему большой пластиковый ящик и открыла на нём замок.

Да, это были его вещи, они были постираны. Но правые рукава к рубахе и пыльнику, конечно, никто не пришил. И тут его поджидала ещё одна неожиданность… Если увеличение роста на два сантиметра на одежде почти не сказалось, то с обувью всё пошло не так гладко. Теперь она была ему чуть меньше, чем нужно.

Обувшись, он уселся на трубу, что шла вдоль ящиков склада, и смотрел на свою обувку. Нет, пойти пройтись было можно, и из убежища выйти тоже, но если в такой обуви рискнуть пройти по степи километров двадцать… Нет, лучше даже не рисковать…

- Андрей Николаевич, что случилось? – сразу поинтересовалась Жанна. Она как раз была готова к выходу наружу. Пыльник, комбинезон, сапоги, косынка, перчатки, очки и респиратор. А поверх пыльника ещё и пластиковый пояс с пистолетной кобурой. И теперь женщина, вернее, даже не насторожилась, а заволновалась…

«Глупая баба, она всё время находится в стадии испуга, в режиме: «Господи, как бы чего не вышло!».

- У меня выросла нога, - отвечает ей он.

- А, ну это нормально, – у куратора отлегло от сердца.

- Возможно, - продолжал он, - но мне будет нужна новая обувь и новая одежда, - он показал ей голую почти по локоть правую руку. В степь в таком виде, конечно, соваться нельзя, руку придётся чем-то заматывать, клещам и клопам только дай незащищённой кожи. Это уже не говоря про солнце.

- Мы подберём вам обувь, и одежду тоже, – с лёгкостью обещает она.

Ну хоть с его оружием было всё в прядке. Пистолет, револьвер, обрез девочка-кладовщик выдала ему без всяких разговоров. Они были в отдельном ящике.

«То ли она не получила инструкций на этот счёт, то ли мне тут уже доверяют».

До выхода из убежища они прошли три шлюза-двери, он запоминал дорогу, а ещё видел одну дверь, у которой стоял бот. И дверь эта была выше всех остальных дверей в убежище.

«Четыре метра в высоту, не меньше. Возможно, там генераторный зал. Сам генератор должен быть крупный, убежищу требуется уйма электричества, одних ламп по коридорам и залам вон сколько!».

Видимо, цифрового замка для этой двери было мало. На ней была надпись «пролёт 4». Бывший оперуполномоченный не мог сказать это наверняка, конечно, но это, кажется, не были покои Всеблагого. Туда он дорогу, как он полагал, помнил.

- Что здесь? – спросил он у куратора.

- Это биокомплекс, - отвечает ему она как-то слишком быстро.

- А, там ванны? – понял Андрей Николаевич.

- Ну… да. Ёмкости для биопроцессов, – Горохову кажется, что она рассказывает ему об этом без особого желания.

«Ёмкости для биопроцессов, но не ванна…».

Ему становится интересно, и он продолжает:

- Моё преодоление происходило здесь?

- Э-э… - и опять она отвечает не сразу. – Нет, вы были в другом месте.

Куратор точно не хочет продолжать эту беседу, и он решает больше не настаивать.

У выхода их, оказывается, ждали. Мася – маленькая женщина с недовольным лицом, – один человек и крупный бот. Человек – молодой мужчина с винтовкой, у бота кое-что посерьёзнее. Картечница, такая же, как у переделанных. Они поздоровались, и Мася сказала:

- Вам пятнадцать минут хватит?

- Хватит, хватит, - заверила её Жанна. Горохов же не сказал ничего.

И тогда начальница охраны сама нажала кнопку и запустила их в шлюз-тамбур.

Пыль. В воздухе стояла серая пелена, она не улеглась ещё после заряда. Солнце уже наполовину провалилось за западный горизонт. Батарею в его респираторе зарядили, и нагнетатель в нём работал. И вот тут Горохов вздохнул полной грудью, набрал воздуха полные лёгкие и постоял, прислушиваясь к себе: не заскребёт ли горло, не сдавит ли его спазмом, предвещающим кашель; и не почувствовав ничего подобного, сказал сам себе:

«Всё-таки бетон – это не моё».

Первый раз за всё то время, что он был новым, Андрей Николаевич почувствовал себя спокойно.

Глаза. Там, в убежище, он не мог даже представить, как работают его оптические органы. Он отошёл подальше от входа, глядя на заходящее солнце, и снял очки. Сначала красный полудиск ослепил его и на глаза накатили слёзы, но уже через десяток секунд он понял, что в принципе, если сощуриться, может смотреть на заходящее солнце. А ещё понял… что видит всё, что вокруг. Контраст красного цвета заката и теней был так чёток, что он смог разглядеть небольшой одинокий кактус, даже его побег, на расстоянии трёх десятков метров.

Горохов застыл, опешил от той чёткости, от той картинки, что подавали ему в мозг его глаза. Он стоял так, наверное, минуты три или четыре. Как будто был не в состоянии насмотреться, наглядеться этими новыми глазами, которые до сего момента ему не очень-то нравились.

- Андрей Николаевич, - Жанна подошла к нему сзади и поинтересовалась: - С вами всё в порядке?

- Да, - ответил он, - я просто смотрю.

- И какие у вас впечатления? – не отходила она от него и держала наготове свой планшет.

- Пока хорошие, эти глаза лучше видят в сумерках, чем мои прошлые.

Жанна тут же стала записывать у себя что-то, но при этом снова поинтересовалась:

- Можете ли сказать, как ваше зрение в сумерках улучшилось в процентах? На десять, на двадцать?

Вопрос, конечно, идиотский… Для того чтобы дать какие-то цифры для сравнения, ему было бы неплохо взглянуть на степь в закате солнца своими старыми глазами. Но бывший оперуполномоченный понимает, что ей эти цифры нужны для отчёта, а отчёт, скорее всего, попадёт к самому пророку, и подумав немного, прикинув, он сообщает ей:

- Думаю, что чёткость и восприятие при плохом освещении лучше человеческих глаз процентов на пятьдесят.

- На пятьдесят! – она, кажется, рада столь высокому результату.

- Это условная цифра, - напоминает ей Горохов.

- Да-да, я поняла, - отвечает она.

Андрей Николаевич идёт дальше от убежища пророка. В степь. Жанна, человек с винтовкой и бот идут вслед за ним.

Глава 23

Солнце садится, тени растворяются, исчезают в наступающей темноте, но он видит всё так же хорошо. Когда Жанна проводила с ним опыты в тёмной комнате, Горохов уже тогда понимал, что его новые глаза «ночные», и он неплохо видит в темноте. Но ему нужно было убедиться, что это зрение не ограничивается тремя метрами. Здесь, на открытом пространстве, он убедился в том, что в сумерках видит отлично на сотню метров. Теперь бывший оперуполномоченный ждал, когда солнце скроется за горизонтом полностью. Правда, человек с винтовкой ждать не хотел, он подошёл ближе к нему и напомнил:

- Вы получили благословение покинуть обитель на пятнадцать минут. Время истекло, пора возвращаться.

Судя по голосу из-под респиратора, молодой ещё, и говорил он едва ли не командным тоном, хотел показать, что он тут главный.

Наглый дурачок. Горохов бросил на него взгляд, но решил не спорить, а убедить его:

- Пророк создал мои глаза впервые, он хотел знать, насколько они эффективны на открытом пространстве ночью. Жанна готовит для него отчёт, и пятнадцати минут нам не хватило, мы ждём, пока стемнеет окончательно. Нужно подождать ещё. Я хочу понять, как я буду видеть, когда настанет ночь. После этого мы вернёмся в убежище, – и он добавляет: – Мы служим будущему, парень.

- Тогда не уходите дальше, ждите тут.

И Андрей Николаевич кивнул ему, не подумав о том, сможет ли тот разглядеть это его действие. Время пошло, от солнца на западе осталась лишь оранжевая корона, а на небе стали появляться звёзды. Но… приходящая темнота почти не влияла на его визуальное восприятие пустыни. Горохов сделал несколько шагов в сторону полянки, заросшей колючкой, и присел там… Он сразу увидел клеща… Тот сидел на побеге колючки, вытянув вперёд две свои верхние, самые длинные лапы… Бывший оперуполномоченный был поражён тем, что он сейчас, в ночной темноте, мог разглядеть тонкие, сегментированные былинки лап этого отвратительного членистоногого. Горохов оборачивается назад:

- Жанна.

- Да, Андрей Николаевич, – женщина подошла к нему и остановилась рядом. Он видел, что подходила она неуверенно, для её глаз было уже темно, тем не менее он спросил у женщины, указывая на клеща:

- Видите его?

Жанна присела рядом, стала всматриваться в куст, но после произнесла:

- Это куст колючки.

Да, куст колючки – это всё, что она смогла разглядеть. И тогда Горохов достал зажигалку, поднёс под клеща и чиркнул колёсиком. Огонёк тут же вспыхнул…

- Ах, клещ… - воскликнула женщина, прежде чем членистоногое с обгоревшими лапами упало на грунт. – Вы рассмотрели его в темноте? – она тут же, не дождавшись его ответа, начинает что-то набивать у себя в планшете.

- Да, Жанна, я рассмотрел его в темноте, – ответил Горохов, поднимаясь и оглядываясь по сторонам. – Пророк создал неплохой оптический орган.

Андрей Николаевич стал всматриваться вдаль и удивился тому, как хорошо, как чётко он продолжает видеть… Тот самый одинокой кактус, он видел его не сильно хуже, чем на закате, даже побеги его мог рассмотреть.

«Глаза варана… Воистину!».

Бывший оперуполномоченный делает несколько шагов и забирается на небольшой барханчик, только что наметённый зарядом. Он оглядывает степь, которая уже начинает стрекотать крыльями саранчи. Видит чёрный, приземистый прямоугольник убежища – без единого огонька, с его неестественно ровными сторонами и правильными углами, – видит близлежащие барханы, два трёхметровых «пальца» термитников метрах в пятидесяти.

«И ведь это даже луна ещё только поднимается».

Признаться, он удивлён своими новыми возможностями. И тут в голову ему приходит одна мысль. Горохов достаёт из кобуры свой револьвер, цель уже выбрана… Тот самый одинокий кактус с его длинным вертикальным побегом. Он отлично его видит.

Пахх…

И парень с винтовкой едва не бегом кидается к нему, а за ним вразвалочку спешит и бот. Но Андрей Николаевич не обращает на них внимания… Бывший оперуполномоченный, признаться, удивлён… Он не попал в побег, который хорошо видел. Не попал с двадцати пяти метров. Ладно, бывает: стрелял, по сути, навскидку.

И вот теперь он целится…

Пахх…

И вот тут у него похолодело сердце. Побег кактуса, который должен разлететься с брызгами, спокойно продолжает себе расти дальше. Это был второй его промах. Он не мог себе даже представить, что из своего, почти родного и давно пристрелянного оружия он с двадцати пяти метров не попадёт в неподвижную цель.

Парень с винтовкой уже подбежал к нему:

- Не нужно больше здесь стрелять.

Но бывший оперуполномоченный его не слушает, а возможно, действует и назло:

Пахх…

И ещё раз: пахх… Пахх…

Но побег кактуса… так и растёт себе дальше. Пять! Пять мощных, с отличной баллистикой и очень дорогих патронов расстреляно, а пули унеслись куда-то в барханы, даже… даже не задев проклятый кактус, который был ему хорошо виден. Короткое слово «шок» не до конца описывало состояние Горохова. А тут ещё этот сопляк командует:

- Всё, прогулка закончена, мы возвращаемся.

Охранник именно командует, так как в его голосе нет и намёка на возможность договориться с ним. Андрей Николаевич смотрит на него… Дурак. Бывшему оперуполномоченному даже не потребуется перезаряжать оружие, чтобы угомонить наглого сопляка, одного размашистого удара револьвером в челюсть хватит, чтобы лишить наглеца сознания. Дурень явно не понимает, кем командует, да и на его бота у Горохова управа найдётся: и обрез, и пистолет с токсичными пулями при нём… Но, конечно же, он ничего подобного затевать тут не собирается… Это была секунда злости… И, скорее всего, не на этого сопляка, а на самого себя за пять подряд промахов по неподвижной мишени. Да и Жанна уже рядом, она снова волнуется, её волнение Горохов уже научился распознавать по голосу:

- Да, Андрей Николаевич, пойдёмте… Нам и вправду пора, а то Мася устроит мне нагоняй, – болтает куратор заискивающе и быстро, словно боясь, что он откажется, а она не успеет его уговорить, – Пойдёмте.

«Нагоняй? У этого балбеса, что к нам приставлен, на плече рация. В случае чего он может связаться с убежищем. Чего панику из-за ерунды поднимать?».

Тем не менее он молча соглашается и идёт к черному, без единого огонька, коробу убежища, перезаряжая револьвер на ходу, Жанна семенит рядом, молодой наглец и бот идут следом. Андрей Николаевич недоволен своей стрельбой и пока не может понять её причин.

«Скорее всего… это глаза, что-то с ними не так».

У него в голове не укладывается, что он мог разучиться стрелять. Ведь стреляет он с детства. Из всех видов оружия. Ему нужно было сделать всего пять-шесть выстрелов, чтобы приспособиться к неизвестному стволу. А чтобы овладеть им как следует – ну, может, сотенку, не больше. А тут из любимого револьвера… Пять! Пять промахов подряд! Ну и что это может быть, если не новые глаза? Горохов, мрачно размышляя на эту тему, машинально запускает руку в карман галифе… Сигареты. Господи, как он, оказывается, соскучился по табаку. Пачка немного раздавлена, сигареты в ней стали плоскими, Андрей Николаевич достаёт одну, разминает её и закуривает, умело прикрывая огонёк зажигалки ладонью. Ах, какое это было наслаждение, никотин молниеносно разносится по сосудам…

- Андрей Николаевич! – Жанна буквально закричала.

Но Горохов не обратил на неё внимания, он даже забыл про свои злополучные промахи на какое-то время. У него был настоящий никотиновый приход, от которого бежали мурашки по рукам и спине и что-то приятно шевелилось под кожей на голове.

- Андрей Николаевич, прошу вас! Это нельзя ни в кем случае… - куратор не переставала лепетать и даже робко пыталась дёргать его за рукав. Было видно, что она возбуждена не на шутку, и бывшему оперуполномоченному пришлось обратить на неё внимание.

- Что вам? Что случилось? –он даже повернул к ней голову. А после делает ещё одну глубокую затяжку, чтобы продлить свои приятные ощущения.

- Это нельзя… - щебечет женщина, - нельзя курить.

- Нельзя? – не понимает Андрей Николаевич; он оглядывается, осматривается, ещё раз убеждаясь в качестве своих глаз. Тут глухие места, а он курит как положено, пряча красную искру сигареты в кулак, её никто не разглядит в темноте без ПНВ, а с прибором их и без сигареты увидят.

- Курить – это большой грех, - поясняет ему Жанна. – Это неуважение к пророку, к людям первого круга, всем тем, кто помогал вам совершить преодоление, помогал переродиться…

Он уже начинает понимать, но поспешно делает ещё затяжку.

- … а также тем жертвователям, что отдали свои тела, свои биоматериалы, по сути, самих себя, чтобы вы могли совершить свой метемпсихоз.

- Я понял, - произносит Горохов и, сделав последнюю затяжку, бросает недокуренную сигарету и давит её подошвой. – Я не знал.

- Я понимаю, - успокаивается Жанна. Но бывший оперуполномоченный видит, как она быстро оборачивается назад, чтобы взглянуть на молодого человека с винтовкой. Тот идёт невдалеке, он, конечно же, всё видел и слышал их разговор. И тогда Андрей Николаевич уточняет:

- Получается, что алкоголь тоже грех?

- Иногда в праздники можно принимать небольшие дозы, - поясняет ему женщина, - это скорее как ритуал, Всеблагой иногда благословляет. Но курение… - она качает головой. – Нет, категорически, как и полынь и все её производные, как и химические препараты… Это всё большой грех, пренебрежение к труду и к дарам жертвователей.

- А кто такие эти жертвователи? – спрашивает у неё Горохов.

И она тут замолкает, идёт рядом и молчит…

«Поняла, что ляпнула лишнего, и притихла».

Больше на этот счёт Горохов с нею не заговаривает, тем более что они пришли. Их впускают в убежище, а после обработки в тамбуре, едва отрывается вторая дверь шлюза, на пороге они видят Масю.

Маленькая злая женщина сразу начинает с крика, голос у неё неприятный, высокий, но твёрдый, она буквально орёт:

- Жанна-а, я отпускала тебя на пятнадцать минут! Вас не было больше тридцати, ты, что, хотела, чтобы я за вами выслала поисковую партию?!

Со стороны это смотрится некрасиво.

Куратор Горохова таращит на эту женщину метр пятьдесят пять ростом испуганные глаза, думает, что ей ответить…

«Жанна, конечно, дура. Всё время кого-то боится».

Но Горохов уже привык к этой глупой и трусливой женщине; как ни крути, а его куратор – самый близкий здесь для него человек, и ему не нравится, что какая-то мелочь нападает на неё. И тогда он подходит к Масе и произносит:

- Вас, кажется, зовут Мария?

Мася оборачивается к нему и собирается с мыслями, чтобы что-то ответить, но собирается слишком долго. Андрей Николаевич спокойно продолжает:

- Теперь я буду выходить в степь каждый вечер.

Ну, тут уже Мася приходит в себя:

- Никто никуда без благословения Всеблагого выходить не будет, – бабёнка пытается говорить с ним строго, тон у неё безапелляционный, она думает показать ему, кто тут главный. Но на бывшего оперуполномоченного её тон не имеет никакого воздействия, и он сообщает ей всё так же спокойно:

- Я в результате перерождения утратил важную функцию, мне нужно её восстановить, для этого мне потребуется оружие, пистолет и винтовка, большое количество патронов к ним, а ещё, - он похлопал по своему обрезу, - будут нужны «двенадцатые» патроны для ружья, жакан и картечь.

- Я ещё раз вам повторяю, - начинает Мася, - без благословения Всеблагого…

Но Андрей Николаевич уже взял свою Жанну под руку и повёл её от входного шлюза по коридору. Жанна косится на него, видно, он её опять удивил.

На следующее утро Жанна появилась в его каморке ещё до завтрака. Женщина была в явно приподнятом настроении и не обращала внимания на то, что Андрей Николаевич без одежды. Впрочем, он и сам уже не очень смущался своей наготы перед нею. Ведь она была рядом, когда его извлекали из ванны. И пока Горохов брился после душа, она, усевшись на край его узкой кровати, стала ему рассказывать:

- Я только что от Всеблагого!

«А, вот почему она такая радостная! Удостоилась чести, значит».

- Он одобрил вашу просьбу насчёт оружия и разрешил нам три дня покидать убежище на час.

Тут бывший оперуполномоченный перестал скоблить себе щёку бритвой и повернулся к ней:

- И вправду хорошая новость.

- Угу, - она кивает довольно. – Мася ему прислала рапорт о нас, о нашем нарушении, но я ему всё рассказала, всё объяснила… Я сказала, что вы были в восторге от новых глаз, но как выяснилось, с ними ночью вы перестали попадать в цель из своего оружия и очень от этого расстроились. Вы сказали, что вам нужно восстановить свой навык, и Всеблагой согласился с этим. Он очень заинтересован в вашем мнении о новом оптическом органе и хочет от нас с вами экспертную оценку, и насчёт стрельбы тоже. Поэтому он нас благословил.

Андрей Николаевич смыл мыло с лица и посмотрел на себя в зеркало. Он завесил в комнате единственную лампу своей рубахой, и поэтому для нормальных человеческих глаз здесь было темновато. Но для «глаз варана»… Он, если хотел, мог разглядеть у себя на лице каждую щетинку. Мог читать древнюю бумажную книгу, даже поставив её в паре метров от себя. И поэтому он сказал своему куратору:

- Не знаю, как они будут вести себя впоследствии, но пока они меня… удивляют.

- В хорошем смысле? – уточнила Жанна.

- В хорошем смысле, - ответил он, надел ещё не совсем высохшее бельё и начал одеваться. – Пойдёмте, я хочу есть.

Глава 24

Взяв подносы с едой, Горохов со своим куратором уселись за отельный столик. Они всегда так делали. И его поначалу удивляло то, что здороваются с ними все, кто оказывается рядом, но к ним за стол никто не отваживается присесть.

«Ну и ладно…».

Это было для него даже лучше. Никаких лишних разговоров и вопросов. А он, закрывшись от всех солнцезащитными очками, мог во время еды беззастенчиво изучать обитателей убежища.

Но в этот завтрак ему было не до изучений, так как Жанна начала, как ему показалось, немного странно:

- Я подала Всеблагому все последние данные о вас, у вас прекрасные анализы и замеры, у вас тело здорового тридцатилетнего мужчины, все органы находятся либо в хорошем, либо в идеальном состоянии, осталось только две не проверенные до конца системы.

- Одна непроверенная система – это глаза, - догадался Андрей Николаевич, - а вторая?

- Половая, - сказала куратор и чуть смущённо, очень по-женски, поджала губы.

- А-а… - понял бывший оперуполномоченный.

Да, половую систему он ещё не проверял, если не считать тех прикосновений какой-то женщины сразу после того, как его извлекли из ванны. Впрочем, ему казалось, что с ним всё в порядке и что его органы по утрам ведут себя не хуже, чем должны вести себя у шестнадцатилетнего юноши. Вечером же… у Горохова и так было о чём подумать, на мысли о женщинах времени и сил у него не было, тем более после тех нагрузок, которые он на себя наваливал. Андрей Николаевич очень уставал и засыпал почти мгновенно, едва укладывал голову на свою губчатую, пахнувшую резиной, подушку. В общем, к этой затее Всеблагого он отнёсся с интересом. И сказал Жанне:

- Хорошо.

- Угу, - она, сразу забыв про завтрак, лезет в свой планшет и сообщает ему: - Угу, я тогда подберу вам возможные варианты.

«Подбирай».

Он не против, но у него есть вопрос, который его интересует чуть больше, чем проверка работы его половой системы:

- А с оружием что?

- Я найду Масю, - заверяет его куратор, - и спрошу у неё разрешение посетить наш арсенал.

- Отлично, тогда откройте мне кардиокабинет, я пройду пару километров, а вы мне пока устройте допуск в арсенал, – соглашается бывший оперуполномоченный и приступает ко второй положенной ему порции вкусной, с жиром и сахаром, кукурузной каши с каким-то красным джемом.

***

Мася его недолюбливала, это было ему ясно. Скорее всего из-за того, что он был не очень высокого мнения о ней как о специалисте по безопасности, и маленькая женщина безусловно чувствовала мужское, ну, если не пренебрежение, то уж точно высокомерное снисхождение.

«Пророк неглупый, но он утвердил эту смешную бабёнку со смешным именем на важную должность. С какой стати? Не было никого получше, что ли? Это вряд ли… Скорее всего, только за личную преданность».

Иных причин разглядеть в Масе, идя за ней и поглядывая ей в спину, бывший оперуполномоченный не мог. С ними шёл ещё один человек: короткая стрижка, молодость. Горохов без труда узнал в нём по голосу того бестолкового молодца, который командовал, когда они выходили из укрытия.

«Ну хоть бота с собой не потянули».

Также с ними шла и Жанна, куда без неё и её вечного волнения вперемешку с испугом?

Свернули в коридор, в котором Андрей Николаевич никогда не был. Там, у стальной двери, находился бот. Больше никого. У Маси магнитный ключ, им она дверь и отпирает, заходит первая и включает свет.

Оружием, собранным здесь, можно было легко вооружить роту. Вооружить по-хорошему. Тут были миномёты, коптеры, крупнокалиберные пулемёты и станковый гранатомёт. Тут уже Мася смогла проявить себя как знатный начальник арсенала. Оружие всё в коробах, аккуратно разложено по стеллажам или укрыто чехлами, все боеприпасы, включая несколько ящиков миномётных мин с ипритом, за решёткой под замком. И ещё одна небольшая комнатушка, тоже с решёткой и навесным замком.

Он надеялся выбрать оружие сам, но Мася была тут главной и решила иначе: она просто подошла к одному из ящиков, на одной стороне которого было написано иероглифами, и достала оттуда винтовку:

«Ляо Вин. Тип-62»

Горохов знал этот десятизарядный полуавтомат под стандартный патрон не очень хорошо, в Трибунале его не жаловали из-за невысокой надёжности и средней кучности. Тем более у этой винтовки было потёрто цевьё – значит, она ещё и не новая.

Андрей Николаевич берёт оружие в руки: ну так и есть, оно изрядно потаскано по степи.

- Может, получше что есть? – интересуется бывший оперуполномоченный без особой надежды.

- К этому патронов навалом, - сообщает ему начальник безопасности убежища в безапелляционной форме. – Стреляйте сколько хотите, – она идёт, открывает клетку и достаёт из ящика целлофановую упаковку с иероглифами. Шестьдесят штук. Ну, в принципе, ему на одну тренировку должно хватить.

- Мне ещё пистолет нужен, – продолжает он, вытаскивая из винтовки затвор, поднимая очки на лоб и заглядывая оружию в ствол.

Пистолет был не лучше выданной ему винтовки, это была так называемая «девятка». Древнее, ещё девятимиллиметровое оружие с коротким стволом и не очень хорошей кучностью.

- К этому тоже патронов навалом? – едко поинтересовался Андрей Николаевич.

- Тоже, - буркнула Мася и выложила перед ним две целлофановые упаковки по двадцать патронов. А потом ещё расщедрилась на пару десятков зарядов двенадцатого калибра. Двенадцать жаканов и двенадцать картечи. И, выдав чехол для винтовки, добавила: - Не нужно вам разгуливать по обители с оружием.

Ну, не надо так не надо, Горохов прячет винтовку в чехол, а все патроны и пистолет – в мешок. Пока Андрей Николаевич собирал патроны, случайно взглянул на ту небольшую комнату, что была заперта, и удивился… Там не была включена лампа, но с новыми глазами свет ему был не нужен, он и без света увидел в полумраке пару деревянных ящиков.

«Ого, дерево… Там его рублей на двадцать! Интересно, а что эта мелюзга хранит в такой таре?».

Горохов бросает взгляд на начальницу безопасности убежища и интересуется:

- А там у вас что? – и кивает на комнатушку.

- Это вас не касается, - довольно грубо отвечает она.

Но бывший оперуполномоченный решает попробовать:

- Бросьте вы это, Мария, мы теперь с вами на одной стороне, я работаю на Всеблагого. Ничего я без вашего ведома не возьму, но мне нужно знать, чем вы располагаете. Вдруг мне это пригодится.

Мася замирает, она смотрит на него и наконец звенит ключом и идёт к решётке. Отпирает замок и включает свет: заходи.

Да, там действительно было кое-что ценное: мощная оптика, рации, ПНВ, пульты управления коптерами, серьёзные аккумуляторы, радары, патроны, упаковки которых были помечены зелёной полоской (пули с токсинами) и прочие сокровища. Но на это всё Андрей Николаевич внимания не обращает, он сразу направляется к деревянным ящикам; там, судя по их размерам, должно было быть оружие. И он не ошибается: открыв один из них, он находит в нём… нечто. Нечто удивительное, несомненно произведённое в древности. Это небольшая винтовка с откидным, лёгким прикладом… А к ней, тут же в ящике, припасены какие-то странные детали, кроме оптического прицела. А на крышке ящика всего несколько букв и цифр:

«АС "Вал"».

«Таких вещиц я не видел даже в арсенале Трибунала».

Он достаёт из ящика оружие, рассматривает его и оборачивается к Масе:

- Что это?

- Автомат Специальный, - отвечает начальник безопасности. И, кажется, ей льстит его удивление. Как будто она сама создала это оружие. – Он бесшумный и с пламегасителем.

- Бесшумный, - понимает Горохов; у них тоже были приборы бесшумной стрельбы, но они прилагались лишь к пистолетам. И были съёмными. Андрей Николаевич начинает собирать оружие из узлов, что лежат в ящике; он не знает устройства этого автомата, но для человека, что всю жизнь был близок к оружию, в этом устройстве нет ничего сложного. Автомат собирается на интуиции. Последней Горохов накручивает толстую трубу глушителя на ствол. Дергает затвор… И потом, взглянув на начальницу безопасности убежища, интересуется:

- А патроны?

- Забудьте, - конечно же, Мася ждала этого, и она произносит, как кажется Горохову, заранее приготовленную фразу: – Они драгоценные.

Драгоценные, скорее всего потому, что в отличие от современных патронов, у старинных металлические гильзы и омеднённые пули. А ещё очень качественный порох и капсюли.

«Да, старые патроны по сравнению с нынешними – это дорого».

Андрей Николаевич не собирается с нею спорить или убеждать её, он просто начинает разбирать автомат и укладывать запчасти обратно в ящик. Но эта удивительная вещица его заинтриговала. С тех пор как он получил новый корпус и новый мозг, кроме сигарет, пока что больше ничего у него такого интереса не вызывало. Он хотел пострелять из этого оружия.

«Местным олухам такое ни к чему. Они вон пусть на «Тип-62» патроны расходуют».

Перед тем как закрыть арсенал и попрощаться с ним, Мася спросила:

- Когда вы собираетесь выходить из обители?

- Так же, как и вчера, сразу после заряда, - отвечает Горохов.

- Опять мне не спать, - бурчит маленькая женщина.

Но сон Маси Горохова волнует мало, он хотел бы уже отправиться на воздух и начать восстанавливать свои стрелковые навыки, но ему нужно проверить себя именно ночью. Тут он снова подумал, что к нему потихоньку возвращается вкус к жизни. Ему в самом деле хотелось пострелять. Побыть немного в ночной степи… Даже покурить. Так что он ждал вечера, а сейчас отнёс полученное оружие и патроны к себе в каморку и отправился набирать мышечную массу, пока Жанна занималась своими делами.

Глава 25

Он старался увеличивать нагрузки и всё время до обеда интенсивно занимался. Жанна же предоставила его самому себе, и до того как пришёл в столовую, Андрей Николаевич своего куратора не видел. А там она подсела к нему со своим подносом и с заговорщицким видом. И пока Горохов ел крахмальную похлёбку с жаренным в жиру хлебом, она стала ему говорить:

- Я дала объявление о том, что нам с вами для закрытия отчёта нужна партнёрша для соития…

Горохов перестал есть и положил ложку. Он поглядел на Жанну поверх очков:

- Что значит «дали объявление»?

- Да вы не волнуйтесь, был хороший отклик, откликнулась тридцать одна женщина, – успокоила его Жанна. – У вас будет огромный выбор и по комплекции, и по возрасту.

Он помолчал и произнёс потом:

- Тридцать одна женщина… У вас так много незамужних?

- А у нас нет института брака, - сообщает ему куратор, - это там, в мире, наши братья и сёстры вынуждены заключать браки, - поясняет она. – У нас партнёрские отношения между мужчинами и женщинами не оформляются; если они решили жить вместе, они просто съезжаются в одну комнату, ведь у нас нет собственности, и дети, если людей на это благословит Всеблагой, будут детьми общины.

- М-м… - мычит бывший оперуполномоченный. – То есть… Тридцать одна женщина – это те, у кого нет партнёров.

- Почему нет? – не понимает Жанна. – У большинства есть.

- И те женщины, у кого есть партнёр… всё равно… изъявили, так сказать, готовность? – он всё ещё не может разобраться.

- Ну а почему нет? - отвечает Жанна и добавляет фразочку, к которой Горохов начинает уже привыкать: – Все наши помыслы лишь о будущем.

- А, ну да… - против этой фразы у него отсутствуют доводы. И вопросы после неё кажутся уже неуместными. Он снова принимается есть свой не очень вкусный, но калорийный суп. Ведь калории ему сейчас нужны.

А женщина подсовывает ему планшет, а там уже открыта фотография первой, так сказать, соискательницы… И это девочка, которую он знает, это кладовщица, что читала умную книгу и выдавала ему одежду и оружие. Милое юное лицо с небольшим количеством косметики, хотя тут ни на ком из женщин он косметики не видел.

- Там два фото, – многозначительно поясняет Жанна. – Стрелочку нажмите.

Он послушно нажимает стрелку на клавиатуре, и появляется второе фото этой девушки. Там она в полный рост, на ней только нижнее бельё. Ну, неплохая фигурка… будет у неё лет через десять. Там её данные: имя, рост, возраст. Слишком молода, ему давно уже нравятся женщины с более выраженными формами. Горохов пролистывает дальше, и там уже женщина, которой около сорока. У неё не очень хорошая фигура… Неинтересная…

«Решила рискнуть, типа чем чёрт не шутит… Ну понятно».

Он пролистывает дальше… Тут Андрей Николаевич ловит себя на мысли, что это незатейливое дело его увлекло… Следующая женщина… Ну, приятная, как минимум. Не худая, как большинство здешних дам. Тугой толстый хвост из тёмных волос. Второе фото в белье: отличная фигура, тяжёлая грудь… Катерина, тридцати девяти лет… Ну, это привлекательная женщина, несомненно. Но Горохов смотрит дальше, вдруг есть ещё лучше. И Жанна тоже заглядывает в планшет через стол, ей тоже, судя по всему, интересно… Следующая женщина молода, но слишком худая на его вкус… Он замечает, что вместе с интересом к нему пришло и волнение… Он усмехается сам себе:

«Кажется, я и вправду помолодел… Красота! Утром всё как в молодости, картинки раздетых женщин волнуют не на шутку!».

Горохов улыбается сам себе, случайно отрывает глаза от планшета…

И видит, как на него из-за соседнего стола смотрят две женщины… Кажется, они понимают, что они с Жанной разглядывают в её планшете.

«А я ещё улыбаюсь, как дебил малолетний».

Его накрывает чувство неловкости, он отодвигает от себя планшет, берёт ложку.

- Вы уже выбрали? – куратор удивлена его поведением.

- Потом, - бурчит он и начинает есть.

- Может, лучше сейчас определитесь? Я бы предупредила вашу избранницу; некоторые женщины работают в ночь и во вторую смену – чтобы они смогли отпроситься, если вы их выберете.

Но он не хочет здесь выбирать и лишь повторяет:

- Потом.

Она вздыхает и разочаровано забирает планшет. Тогда он спрашивает у неё:

- И всё-таки я не пойму, почему так много женщин заинтересовались этим предложением?

- Ну, мужчин у нас столько же, сколько и женщин, в принципе… - начинает Жанна, - но женщины… не все, но некоторые… они ищут разнообразия… ну, праздника что ли… У нас, когда приходит караван из большого мира, там водители, охрана… У нас наступает праздник… Можно немного выпить, потанцевать… Познакомиться с кем-нибудь… Люди снаружи, мужчины, тоже ценят нас, местных женщин…

- Нет, ну это понятно, - говорит ей Андрей Николаевич, - у местных женщин кожа без шрамов от меланом, на лицах проказы и следа не видно, они ухоженны, здоровы, у них не стёртые песком зубы.

- Да, да… - поддакивает ему куратор, - тем более, что Всеблагой эти праздники благословляет.

«И это понятно».

Он кивает:

- Иначе, сидя под бетоном годами, люди начнут с ума здесь сходить потихоньку…

На этот раз Жанна ничего не говорит ему, она молчит. Но это её молчание кажется ему весьма многозначительным. Судя по всему, он был недалёк от истины.

После обеда Андрей Николаевич не стал себя сильно нагружать, прошёл десять километров и пошёл к себе, немного отдохнуть.

***

На этот раз молодой наглец был один, без бота. Как выяснилось позже, звали молодого Марк.

«И то хорошо. Видно, Мася меня уже не считает совсем чужим».

Так что из убежища в этот вечер они вышли втроём. И Горохов снова мог снять очки и насладиться видами просыпающейся на закате степи.

Они отошли от бетонного прямоугольника где-то на километр, и когда солнце уже совсем село, бывший оперуполномоченной нашёл небольшой барханчик, с которого было видно две полянки кактусов. Одна поляна с ещё молодыми и невысокими растениями метрах в тридцати от бархана, другая с высокими и уже мощными кактусами метрах в шестидесяти.

«То, что надо».

Сначала винтовка. Он снарядил оружие. Ложиться не стал, первые выстрелы делал с колена.

Четыре выстрела в дальние кактусы. Четыре! И все мимо, все! Верхушка самого мощного растения даже не была задета.

«Что за хрень?!».

Бывший оперуполномоченный делал всё правильно, всё как обычно, руки у него не дрожали, он специально сегодня не сильно их нагружал. И явного искривления ствола у винтовки он не заметил, а осматривал её дважды.

А тут Жанна решила присесть рядом с ним на песок:

- Андрей Николаевич, луна ещё не взошла, темно, вы и вправду видите, куда стреляете?

«Бестолочь!».

Зачем ему стрелять в темноту просто так? Горохов даже не удостоил её взглядом и лишь произнёс в ответ:

- Жанна, поднимитесь с песка, тут клопы везде.

Он тоже поднимается и, спустившись с бархана, идёт к тем кактусам, по которым только что стрелял, при этом считает шаги. У него появляется мысль, и он решает её проверить. И его мысль оказывается верной… До них вовсе не шестьдесят метров… Он насчитывает семьдесят своих шагов, то есть… То есть приблизительно шестьдесят семь метров. И тут он начинает понимать…

Его глаза… Они воспринимают пространство по-новому, а его мозг всё ещё рассчитывает по старым шаблонам. Андрей Николаевич отсчитывает двадцать шагов и поднимает винтовку…

Он прекрасно видит растение, руки у него не дрожат, дыхание задержано…

Памп…

И от кактуса отлетает самый краешек справа, хотя он целился в центр ствола.

«Ну вот… Хоть что-то».

Памп…

И снова пуля отрывает с брызгами часть растения. Он отходит на десять шагов ещё и опять поднимает оружие. И снова попадает.

Так он возвращается до своего бархана, где его ждут Жанна и Марк. К этому времени магазин винтовки пуст, и бывший оперуполномоченный снова снаряжает её.

И начинает стрелять. Горохов давно так не радовался тому, что нашёл решение. Теперь только каждая четвертая пуля уносилась в тёмную степь, не задев растений.

«Ну, это уже поправимо».

Главное – найдена причина и алгоритм решения, теперь ему нужны только тренировки, и навыки стрельбы он как-нибудь восстановит.

В этом Андрей Николаевич не сомневался.

А вот винтовочка «Ляо Вин», как он и предполагал, себя проявила неважно: после сорока выстрелов, после того как оружие «прогрелось», пошли перекосы. Их было два. А на последнем магазине так и вовсе случилась двойная подача, и затвор заклинило. Ему пришлось приложить усилия, прежде чем он освободил затвор. А если добавить ещё и две осечки… Оружие весьма средненькое, да и патроны к нему тоже.

А вот от пистолета он многого и не ожидал, с тридцати метров в небольшие кактусы из десяти выстрелов цели достигали два или три. Но когда он подошёл на десять метров, тут бывший оперуполномоченный уже почти не промахивался. А сам пистолет оказался на высоте, ни одного сбоя за сорок выстрелов, и лишь один патрон дал осечку. К тому времени появилась луна, она была почти законченно круглой. Бывшему оперуполномоченному показалось, что стало светло, как днём. И тут он взялся за свой обрез. Начал стрелять, и с пятнадцати метров почти не промахивался – ни жаканом, ни тем более картечью. Хоть он и убеждал себя в том, что слишком светло, всё отлично видно, и оружие его, давно проверенное, и патроны хорошие, но удовольствие от успешной стрельбы его не покидало. В общем, он потихонечку возвращался к себе прежнему. Если бы не Жанна и не Марк, что торчали всё это время у него за спиной, он с удовольствием закурил бы. Но так как курение было грехом, направленным против Всеблагого и жертвовавших, он решил вместо этого поговорить с сопровождавшими его людьми и сказал им, что восстановление его навыков идёт нормально, но теперь эти вечерние стрельбища должны стать ежедневными, и чтобы завтра Жанна сама, без него, нашла начальницу безопасности обители и взяла у неё патронов. Для убедительности он добавил, что это позволит ему лучше раскрыть возможности своих оптических органов, после чего ещё раз похвалил свои новые глаза. Женщина сразу согласилась, Марк ничего ему на это не сказал, видно, уже всё понял.

А когда они были в убежище, прошли обдув в первом тамбуре и оказались в тёмном коридоре, где из десяти ламп теперь горела всего одна, Жанна напомнила ему:

- Андрей Николаевич, вам нужно сделать выбор, вы не забыли?

- Выбор? – вообще-то время было уже позднее, давно перевалило за одиннадцать ночи, и он устал и хотел спать. – Вы про женщин, что ли?

- Да. Про последнюю проверку ваших физиологических функций.

- Так спят все уже, ночь, - ответил Андрей Николаевич. – Может, лучше завтра?

- Ничего, я схожу и разбужу, если ваша избранница спит… - уверила его куратор. И добавила: – Она будет рада.

- К чему такая спешка? – не понимал он.

Тут женщина поглядела на него немного удивлённо и с явным желанием убедить его:

- Ну как же?! Всеблагой просил выяснить это! Он интересуется вами как своим творением. Значит, ему важно это знать. Вам ведь достался не стандартный конструкт, как подавляющему большинству… Вы уникальный! Я не знаю точно, возможно, и ваша половая система тоже уникальна, как и глаза или как ваша кожа… Хотя точно про это сказать не могу. Но это для пророка важно. Мы должны всё проверить и доложить ему как можно быстрее, – она помолчала и добавила очень убедительно: – Если Всеблагой просит, нужно торопиться. Он просто так просить не будет.

- Ну хорошо, - отвечает ей Андрей Николаевич. – Раз это пожелание пророка… Тогда я уже выбрал.

- Это Катерина, да? – Жанна понимающе и с намёком улыбается, как в подобных случаях улыбаются женщины.

- Катерина? Какая Катерина? – не понимает Горохов.

- Темноволосая, с роскошными волосами, она у нас тут в праздники нарасхват, вы на неё больше других смотрели, - вспоминает его куратор. – Я схожу за нею, думаю, что это будет недолго.

Он тоже вспоминает темноволосую женщину лет тридцати с лишним. И вдруг удивляет Жанну.

- Нет, не нужно за нею ходить, это не она, – честно говоря, Екатерина – безусловно интересная женщина, но пока куратор будет за нею ходить, он скорее всего уснет.

- А кто же? – она недоумевает.

- Я выбрал вас, - отвечает ей Андрей Николаевич.

Она смотрит на него, косится, чуть поджав губы и немного вытаращив глаза; женщина удивлена, или… Честно говоря, он ещё там, в столовой, полагал, что Жанна не внесла свою кандидатуру в тот список только… из стеснения. И сейчас ему кажется, что эта его догадка была верна.

Глава 26

Но у куратора нашлось возражение. И она произнесла:

- Нет, я, наверное, так не смогу. Это не совсем этично.

- Не этично? Что это значит? – не понял бывший оперуполномоченный.

- Ну, я должна организовать процесс и зафиксировать результаты, а не принимать в нём непосредственное участие… Да и другие женщины будут потом говорить всякое… - начала объяснять ему Жанна.

- Да бросьте вы, женщины всегда об этом болтают, - они дошли до того места, где их дороги могли разойтись, его каморка была не там, где находился жилой сектор убежища; он остановился, и женщина тоже встала. И Андрей Николаевич почувствовал в её отказе какие-то скрытые причины. – Говорите уже, почему вы отказываетесь?

- Ну… - она немного мялась и не решалась начать.

- Ну же! – настоял он.

И она решилась, правда, говорить женщина стала тише:

- Просто возможность вступить с вами в связь – это возможность забеременеть.

- Местные женщины ищут для беременностей мужчин со стороны? – догадался Горохов. «Видно, и праздники пророк для этого устраивает». – Это для разнообразия генофонда?

- Не совсем, - стала шептать ему Жанна; видно, то, что она рассказывала, было важным, так как женщина огляделась по сторонам и убедилась, что в этот поздний час вокруг никого нет. Только после этого куратор продолжила: – Просто разрешение на беременность нужно заслужить, ресурсы обители ограниченны, мы сейчас почти полностью используем энергию генераторов, у нас нет резервов, и лишние дети для нашей общины – непозволительная роскошь. А ребёнок от вас будет благословлён Всеблагим однозначно, вы – уникальная особь, и Всеблагой, конечно, хотел бы знать, какие из ваших особенностей передадутся по наследству.

- А-а… вот оно как, значит… - догадался бывший оперуполномоченный.

Но и это ещё было не всё, так как Жанна стала рассказывать дальше:

- К тому же, беременность от вас – это верный способ попасть в поле зрения Всеблагого. А это очень, очень многого стоит. Так что большинство женщин нашей общины хотели бы с вами вступить в связь, очень хотели бы, а если это сделаю я, то все будут говорить, что я воспользовалась своим служебным положением. Понимаете? Многие думают, что я и так получила это задание не по праву, а по случайности…

- Вам завидуют?

- Конечно; и знаете, женщины особенно завистливы, они и так все кости мне перемыли.

- Вот как тут у вас всё устроено, - усмехается Андрей Николаевич. – А я-то думал, что это я такой привлекательный.

- Нет-нет, - стала убеждать его женщина. – Вы очень интересный мужчина, все только о вас и спрашивают…

- Послушайте… - он перебивает её, так как у него появился один вопрос, - а что… это для карьеры так важно – попасть в поле зрения Всеблагого?

И тут Жанна делает паузу, она молчит, смотрит на него и ничего ему не говорит. И это её несколько странное поведение ещё больше разжигает в нём любопытство.

Горохов, конечно, обновил свой мозг, но многое из тех навыков, что он получил на курсах в Трибунале, у него в памяти сохранилось. Он понимал, как вести допрос, и не забыл уместный в этом случае навык работы со свидетелями; и он как можно более дружелюбно просит её: – Жанна, дорогая моя, мы с вами уже не чужие люди, вы пока для меня самый близкий на этом свете человек – новых я не знаю, а старых своих родных и знакомых почти не помню. Для меня очень важны наши с вами отношения, прошу вас, расскажите мне всё, что можете, так я быстрее пойму, как мне вжиться в вашу общину. Как стать своим в ней, – она вздохнула и в очередной раз огляделась по сторонам – кажется, уже была готова, и тогда он добавил: – Я прошу вас…

И она решилась:

- Я даже не знаю, можно ли это говорить вам… Ну ладно. Вы, наверное, заметили, что среди нас нет стариков?

- Заметил, заметил, это бросается в глаза, - подталкивает её к дальнейшему рассказу Андрей Николаевич.

- В общем, когда человек достигает определённого порога… Понимаете, мы тут всё время – ну, каждые три месяца – ходим к нашему генетику и сдаём свои ткани на клеточный анализ. И вот, когда подходит время, генетик говорит нам, что мы достигли своего порога, нам нужно совершать переход, вот только Всеблагой далеко не всех благословляет на получение нового корпуса, новый корпус нужно заслужить, надо быть полезным, чтобы получить право переродиться. И чем больше у тебя заслуг, чем больше о тебе знает Всеблагой, тем выше у тебя шансы получить новый корпус. В нашей обители едва ли один из десяти добивается права на переход. А связь с вами, ребёнок от новой модели, такой, как вы, – это хороший шанс быть замеченным Всеблагим. Даже стопроцентный шанс. Поэтому женщины и стараются попасть к вам… Если она забеременеет и родит от вас здорового ребёнка, это не только шанс стать матерью, но и значительное увеличение шансов получить возможность продолжать свою жизнь после пятидесяти.

Это многое объясняло:

«Два приза сразу: и ребёнок, и продление жизни. Конечно, в этом случае среди женщин появится конкуренция и неприязнь к той, которая эту борьбу выиграет не по правилам. Вот Жанночка и сторонится моих объятий. Боится других баб!».

Но тут у него появляется новый вопрос:

- А когда наступает этот самый определённый порог?

- Это где-то примерно от сорока восьми до пятидесяти трёх… - отвечает Жанна, - у всех по-разному. У тех, кто проводил свою жизнь на жаре или много ел, у тех быстрее, у тех, кто жил, как мы, в обителях и контролировал свой рацион, у тех попозже. Некоторым людям генетик не выдавал своего вердикта до пятидесяти пяти.

- А что происходит с людьми после того, как они получают свой вердикт от вашего генетика? – продолжает интересоваться бывший оперуполномоченный.

- Большинств из тех, кому около пятидесяти лет, становятся жертвователями, - отвечает женщина, и эти слова в её устах получают немного трагичный, если не сказать мрачный, окрас. - Просто после пятидесяти резко начинает падать качественный материал в тканях человека. Дальше продолжать своё существование – это уже эгоизм, худшее из человеческих чувств. Если ты живёшь ради будущего, нужно отдать свои биоматериалы, а не старить их до нижайших, малоценных белков.

«Ах вот оно что. Курение – это неуважение к пророку и жертвователям, что отдали свои тела на биоматериалы».

- Жертвователи… - повторяет он. – Значит это всё члены нашей, - «нашей», он специально для неё так теперь говорил, - общины.

- Ну, не только, - ответила ему она, - у нас ведь много жертвователей из внешнего мира.

«Ах да, я про этих несчастных и забыл!».

- То есть вы, мы доживаем до пятидесяти и, если Всеблагой не даст нам нового корпуса, мы будем вынуждены стать жертвователями… - уточняет бывший оперуполномоченный.

- Нас никто не вынуждает, - с жаром заверила его Жанна, - это наш, наш собственный выбор, ну, если, конечно, мы верим в будущее.

- И никто никогда не отказывался стать жертвователем?

- Ну, вообще-то бывало такое, - нехотя добавляет ему куратор. – После вердикта генетика вы подаёте прошение Всеблагому на разрешение метемпсихоза. И если он его не благословляет, вам представляется месяц. Вы уже не работаете, только отдыхаете, молитесь и готовитесь к жертве…

«Это вроде пенсии в древности».

-… вам ежедневно дают пить вино и пищу из первого рациона. Такую, как вы сейчас получаете. А потом… ну, если вы отказываетесь жертвовать свою материю, если вы боитесь… - она тут замолчала.

- И что тогда?

- Вас просят уйти из обители… - произносит женщина.

«Вот так вот просто?».

-… за вами приходит машина и отвозит вас куда-то далеко; всё, вы эгоист, вы больше не наш брат, ну, или сестра…

«А машинка та – фургончик, а в фургончике баллон с усыпляющим газом. И никуда этот фургончик вас не отвозит, а без сознания на каталочке везут такого эгоиста обратно, везут ночью, накрытого простынёй, чтобы никто не видел. И даже не убивают его где-то в степи, а именно довозят до первого биобака, где и перерабатывают тихонечко вместе со всеми другими, – в этом Андрей Николаевич не сомневался. – Никуда такого эгоиста не выпустят. Во-первых, чтобы не расходовать понапрасну ещё ценный материал, а во- вторых, просто из безопасности, чтобы потом такой вот изгнанный эгоист не начал болтать про убежище пророка».

А ведь и вправду, он, будучи в Трибунале, самой осведомлённой организации по эту сторону Великих болот, никогда до последних времён не слыхал про всех этих сектантов с их пророками и отшельниками, с их огромными, технологически совершенными комплексами в необитаемой пустыне.

«Нет-нет… Никто никуда никаких эгоистов отсюда не выпускает! Отсюда только два пути: либо в ванну перерождения, либо в биобак на переработку».

И тут он неожиданно вспоминает:

- Жанна, а вы знаете Церен?

- Конечно, она из ближайшего круга Всеблагого, она такая же древняя, как и он, - тут женщина заговорила с благоговейным придыханием, - её когда-то удостоил аудиенции сам Пробуждённый.

- О-о, - в тон ей произнёс Горохов. – Сам отшельник?

- Да, - подтвердила его куратор.

- А где она сейчас?

- Она совершает новый переход, - сообщает ему Жанна. – Говорят, это уже её шестой метемпсихоз. И каждый раз она перерождается в лучшую форму, чем была предыдущая. Говорят, у неё уникальный набор хромосом.

«Я, конечно, не специалист, но за шесть перерождений от её уникального набора уже ничего не должно остаться».

- Интересно, - говорит тут бывший оперуполномоченный, - а можно мне на неё взглянуть?

- Я спрошу благословения у Всеблагого при случае, - отвечает Жанна. – Если он даст его, я свожу вас в санктум, к её ванне, – и тут же она напомнила: – Но лучше будет, если ко Всеблагому я приду с результатами нашего исследования.

- Исследованиями о работе моего аппарата воспроизводства? – уточнил он.

- Да.

Этот день был очень долгим, да ещё и разговор с куратором в пустынном и тёмном коридоре затянулся до глубокой ночи, Горохов уже хотел спать, поэтому он говорит ей:

- Я устал. Если только исследовать мою половую систему будете вы и сейчас, сразу. Иначе я просто засну, пока вы будете за кем-то ходить.

- Ну, в принципе, ёмкость у меня с собой… - она немного стеснялась. – В принципе, я могу всё сделать сама… Но мануально…

- Рукой? – переспросил Андрей Николаевич.

- Да, я думаю, что это будет нормально, исследование мы проведём, нормы этичности при этом нарушены не будут, я не получу преимущества перед сестрами нашей обители, – нашла выход из ситуации Жанна.

- Мануально, значит? — Горохов, по большому счёту, был не против и, несмотря на усталость, снова почувствовал приятное волнение. Теперь он глядел на своего куратора как на женщину и соглашался с её решением. - Ну ладно, мануально так мануально.

Глава 27

В это утро он проснулся с мыслью о том, что был бы вовсе не против того, чтобы его старательный куратор прямо сейчас была тут и очень ответственно, как и вчера, провела бы повторное исследование… мануально. А ещё он думал о том, что этот день будет у него интересный, что сегодня у него будет интенсивная тренировка, хорошая еда, вечерняя, если не сказать ночная, стрельба, а за обедом можно будет сообщить Жанне, что он не против того, чтобы познакомиться с Екатериной. Пусть она узнает, заинтересована ли та во встрече.

Бывший оперуполномоченный, когда брился, заметил, что разводы на теле его уже не очень огорчают. Он прикасается к своей коже, к улучшенной коже. Та была плотной на ощупь… крепкой, что ли. Может, она и не гладкая, как у молодых женщин, тем не менее ему нравился его новый эпидермис. Да и глаза уже не казались отталкивающими: в принципе, не такие уж и страшные. А пугающая костлявость потихонечку сходит на нет, так как у него начинает появляться мускулатура. И пустота первых и, как ему тогда казалось, мрачных дней отступает.

Волосы. Они уже были заметны, и Андрей Николаевич не удержался и подёргал за них – сидят крепко. Хорошо, что он не видел того, как баба Кристина выдёргивала их из его головы пучками, а он даже не чувствовал этого.

В общем, это было очевидно, у него стал появляться вкус к жизни, и он не стал бы отрицать, что это ощущение интереса пришло нему в тот момент, когда он разглядывал женщин в нижнем белье в планшете своего куратора. А уже вечером его по-настоящему захватил азарт, когда он стрелял из плохого оружия по кактусам, когда стал радоваться первым своим попаданиям.

«Раздетые женщины и оружие – примитивненько, однако, - он только усмехнулся этой своей мысли, и тут же подумал: – Но, если Жанна не врёт, мне сейчас физиологически лет тридцать. А значит, и гормоны тридцатилетнего. Ну, для этого возраста вполне себе нормальные интересы». Живи он сейчас с этим телом во внешнем мире, к этим двум интересам прибавились бы ещё и деньги, но здесь, в убежище, они не нужны. Деньги, оружие, женщины и уважение коллег, вот что интересовало его в тридцать. Он тогда даже о карьере не очень-то думал.

«В общем, всё нормально».

В это утро Горохов как будто проснулся после болезни или тяжёлого сна. Вот только… одна мысль смазывала всю радужную картину его предвкушений и приятных планов. У него оставалось мало времени. Задерживаться в этом уютном местечке Андрей Николаевич не мог, и уже сегодня он собирался поговорить с Жанной об этом. А та пришла к нему как раз тогда, когда он закончил утренний туалет. Она была явно в приподнятом настроении.

- Я была у Всеблагого, он проявляет интерес ко всему, что касается вас, Андрей Николаевич. Мы говорили с ним о вас больше двадцати минут. Я сообщила ему, что ваша половая система работает хорошо, хорошая реакция, хорошая эрекция, обильная эякуляция… - она добавляет: – Всеблагой просил провести ещё пару исследований для общей картины.

- Когда вы только всё успели? – Горохов взглянул на часы. Ещё не было и пяти утра, столовая ещё не работала.

- Меня вызвали к нему в половине третьего, я полтора часа ждала аудиенции, - отвечала куратор. – Да, кстати, у вас хорошее семя. Высокая подвижность сперматозоидов. Всё выше среднего.

- Вы уже сделали анализ? – он снова удивляется.

- Да, я отнесла его в лабораторию сразу, как только ушла от вас, пошла разбудила лаборантку, я думала, что утром меня вызовут ко Всеблагому, и видите – угадала, я пришла к нему с готовыми данными. Хорошо, что мы всё успели сделать вчера, – она улыбалась.

- Да, хорошо; кстати, мне тоже понравилось, - говорит ей Горохов.

Женщина ему снова улыбается и сообщает:

- Кстати, я передала вашу просьбу Всеблагому, и он дал своё благословение.

- Мою просьбу? – бывший оперуполномоченный не может вспомнить, о чём он просил пророка.

- Ну, вы же хотели посетить санктум, увидеть Церен, – напоминает ему она.

- А… ну да, - вспоминает он.

- Можем сходить, - предлагает ему куратор.

- Обязательно сходим, - как-то не совсем по-доброму произносит Горохов.

Они взяли подносы, повар выдал им разные. Горохову – больше и вкуснее. Сели за стол, и тут он спросил у неё:

- Значит, Всеблагой не спал этой ночью?

И она ответила:

- Говорят, он вообще последнее время не спит, уже больше двух месяцев, у него много дел…

«Как раз тогда я привёз ему реликт! Неужели он может не спать по два с лишним месяца? Или всё это миф, что раздувается среди паствы?».

-… а ещё говорят, что он не может спать из-за болей; чтобы заснуть, ему нужно принимать обезболивающие, а они ему чем-то мешают. Кажется, думать или ещё что-то там… - всё это женщина рассказывала Андрею Николаевичу проникновенно и искренне. Она сама безусловно верила во всё, что рассказывала. – В общем, он может вызвать любого в любое время суток. Он как будто куда-то торопится. Поэтому я и стараюсь выполнять все его поручения как можно быстрее.

Горохов собирался сказать ей про Екатерину, но после этого её рассказа он задумался о том подростке с прозрачной кожей и красными глазами и забыл про своё намерение.

***

Тянуть они не стали и сразу после завтрака пошли по коридорам до того места, где происходило великое таинство перерождения.

Санктум. Когда его привезли сюда, он был слеп; когда увозили, он не мог открыть глаза из-за яркого света. Да, света тут хватало. И гудения тоже. И теперь он вспоминает этот насыщенный звук. Света тут так много, что даже в солнцезащитных очках Андрею Николаевичу приходится первое время немного щуриться. Баки, трубы, электрошкафы, приборы, приборы у стен. Они, кажется, и гудят больше всего. Везде чистота. Даже пыли нет ни на лакированном полу, ни на поверхностях оборудования. Воздух тоже чистый, свежий, заметно, что работает вытяжка.

Они идут мимо ряда ванн, их тут, наверное, три десятка. Он замечает одну с номером «шестнадцать».

«Это моя».

Некоторые из ванн пусты. Но в большинстве можно различить тела.

Кроме них, в большом зале с высокими потолками и яркими лампами всего два человека, двое мужчин в светлых одеждах и масках.

- Наши техники, - произносит Жанна с большим уважением.

Мужчины открыли шкаф возле ванны номер «три», что-то делают с приводами и трубками. Жанна подходит к ним и что-то говорит, один из техников только кивает в ответ и указывает в конец зала: идите туда.

Там на возвышениях две ванны. Над ними нет ламп. И эти ванны особенные, они больше остальных, возле них больше оборудования. Горохов со своим куратором подходит к одной из этих емкостей. Тут он всё видит отлично. Вот только разглядеть тело, а тем более лицо практически невозможно. В ванной проходит процесс медленного бурления, тысячи мелких пузырьков поднимаются к поверхности, вокруг тела серая пелена, словно муть. Да, он может разглядеть конечности, корпус и голову, но всё размыто… Даже рост толком не определить.

«Около метра семидесяти».

- А это точно она? – произносит бывший оперуполномоченный.

- Угу, - только и отвечает его куратор.

- А почему у неё ванна больше? Возле неё вон сколько всякой техники, там, у простых ванн, такого нет.

- Церен – древний человек, ей нужно глубокое обновление. Слишком много клеток придётся поменять на новые. Тут всё сложно… Говорят, что она в прошлый раз переродилась в молодую женщину, которая не могла вспомнить даже, как писать и читать. Ей потребовалось полгода, чтобы вернуться к себе.

«Вернуться к себе… Правильное выражение».

Он «вернулся к себе» за полторы недели. Горохов всё смотрит и смотрит на размытый контур человека в ванне. Тёмное тело в медленных пузырьках и серой мути… Он не испытывает к этому телу ненависти, но ему кажется, что когда женщина встанет из этой большой ванны… он убьёт её при первой возможности.

«Злобная, опасная тварь… Опасная, как белый паук ночью. Ещё и древняя к тому же… Явно зажившаяся на этом свете – и ради этой своей жизни пустившая в бак для переработки десятки, а может, и сотни других людей».

- Андрей Николаевич, – обращается к нему Жанна.

- Да, – откликается он, отрываясь от своих размышлений.

- Что с вами?

- А что такое?

- Вы были… у вас было хорошее настроение, а тут вдруг стали таким мрачным… как мне кажется.

- Да… стал. Вспомнил кое-что, – отвечает Горохов всё ещё холодно. Он так и не отрывает взгляда от тела Церен.

Жанна, несколько секунд подождав, вкрадчиво сообщает:

- У вас с Церен есть общие дети. Всеблагой сказал, что если вы хотите их увидеть, он благословляет встречу. Хотя и считает, что для них это будет болезненным событием.

«Дети. Ну да, кажется, у меня с этой сколопендрой были какие-то дети, во всяком случае она так говорила».

Он даже не может вспомнить их лиц, их возраста. И тогда он спрашивает:

- А они знают, что я здесь?

- Думаю, что нет, Всеблагой давно разделил детский мир и наш, они растут в обучении и работе. Мы со своими детьми встречаемся только по выходным, – отвечает Жанна.

- Тогда и не нужно мне с ними встречаться, - произносит бывший оперуполномоченный. – Тем более что я скоро уйду.

- Уйдёте? – женщина широко раскрывает глаза. – Как уйдёте?

- У меня дела, – сухо сообщает ей Горохов. Но потом думает, что слишком холоден с нею, и она этого не заслужила, и повторяет: – Мне правда нужно уходить.

- Но без Всеблагого… - начала было куратор. И тут он перевал её:

- Значит, мне нужно с ним встретиться. Он меня отпустит.

- Андрей Николаевич, вам ещё месяц нужно наблюдаться, вам будут ещё подсаживать стволовые клетки, для улучшения роста мышц, я просила о том Всеблагого, и он сказал, что это правильное решение, что вам они не помешают.

- Значит, через месяц я вернусь, и вы всё мне подсадите, – отвечает ей Андрей Николаевич. Он наконец отворачивается от тёмного тела опасной женщины. - Пойдёмте, мне пора поговорить с пророком.

Они пошли к выходу из санктума, и он ей напоминал:

- А ещё возьмите у Маси патронов, возьмите побольше, я должен восстановить свои навыки.

- Хорошо, - кивала Жанна; видно было, что она расстроена этим его решением.

- Не грустите, Жанна, - Горохов хотел поддержать её хоть немного. – Я же вернусь через месяц. Мне нужны эти ваши стволовые клетки. Я хочу быть сильным.

- А я когда смотрела на вас, во время ваших тренировок, всё думала, что вы куда-то торопитесь, - говорит она, - вот, значит, не ошиблась.

- Да, не ошиблись, я думал о своих делах с того момента, как очнулся.

- Но имейте в виду, что Всеблагой может вас не отпустить, - предупредила Жанна. Говорила она это с печалью. Кажется, настроение женщины от его подбадриваний не улучшилось.

«Ничего, отпустит, у меня есть для него веские доводы».

- Зачем гадать – посмотрим, - рассуждает он. — Вы, главное, сходите к нему и скажите, что я срочно хочу встретиться.

Она кивает: ладно, схожу.

«Придётся сегодня мне обойтись без красотки Екатерины».

Он обнимает её за плечи:

- Не волнуйтесь, Жанна, я к вам вернусь за клетками, а когда вернусь, то настою, чтобы моим куратором были вы, – она бросает на него взгляд и старается улыбнуться. А Андрей Николаевич продолжает: – Тем более что нам нужно с вами закончить исследования… мануальные, – на этот раз её улыбка уже не столь вымученная. – Как насчёт того, чтобы продолжить исследования уже сегодня, после стрельб?

Тут она улыбнулась уже радостнее и ответила, чуть смущаясь:

- С удовольствием.

***

Охрана. Чем ближе они подходили к обиталищу пророка, тем больше у дверей встречалось боевых ботов с оружием. А у последней двери, у вакуумного шлюза, с оружием было два человека. Там их встретил тьютор Андрей.

- Вам придётся подождать, Всеблагой пока занят. Но он вас непременно примет.

«Значит, Жанна смогла донести до пророка важность их встречи».

Тут, в приёмной, были на полу ковры. Бывший оперуполномоченный не мог вспомнить, в прошлый раз они тут лежали или нет. Да и стены оббили звукоизоляцией. Горохов и его куратор уселись у стены на мягкие, очень неплохие кресла. Здесь также находился ещё один человек в белом халате, с планшетом и в очках. Судя по всему, этот человек в обители был важной персоной. Они с ним поздоровались.

Глава 28

Важный человек остался сидеть в мягком кресле, потому что через полчаса их ожидания тьютор Андрей вышел из покоев пророка и сказал, глядя на Горохова:

- Всеблагой ждёт вас.

Жанна тоже было встала, но тьютор остановил её жестом: ты сиди. И бывшему оперуполномоченному в покои пришлось идти одному. Снова приятный запах какого-то дыма, снова прохлада… Он вспомнил свои ощущения, когда он посещал приёмную пророка в первый раз; в тот раз ему казалось, что здесь темно… Но теперь, теперь Андрей Николаевич снимает очки. Он видит… всё!

В помещении, кроме пророка, ещё трое. Все сидят на полу. Мягкие подушки, толстый ковёр, Всеблагой посреди комнаты. Он накрыт полупрозрачной материей, его лица и даже всей головы вообще не видно. Одна его рука в перчатке, а вот вторая… Она всё такая же насыщенно-красная, кисть вся в переплетении ярких сосудов, они выделяются даже на фоне других красных тканей и розовых костей; бывший оперуполномоченный видит, как самые крупные сосуды чуть заметно пульсируют. Пророк делает жест рукой в перчатке: подходите, садитесь. Он указывает на подушки перед собой. Горохов садится перед ним и успевает как следует рассмотреть всех остальных… Одного, того, кто сидел сразу за спиной Всеблагого, Андрей Николаевич уже видел, это был Скорпион. С двумя своими жгутами, заканчивающимися острыми коричневыми иглами. Сильное существо. Непонятное. В прошлый раз Горохов его толком не мог рассмотреть. Те его, прошлые, глаза не позволяли этого сделать. А справа от пророка сидел странный старик. Лицо монголоидного вида, короткий ёжик седых волос, такого же цвета жидкая борода. Удивление вызывали его руки. Кисти длинные, пальцы очень длинные, и этих пальцев на каждой руке всего по четыре. Больших пальцев на руках не было вовсе, как будто они там, на кистях, и не предполагались. Старик внимательно глядел на Горохова серыми глазами и улыбался чуть заметно. И последний человек удивил Андрея Николаевича больше всех остальных в помещении, так как это была… Люсичка. Людмила Васильевна собственной персоной. Всё те же светлые, натуральные волосы, всё те же яркие, чуть раскосые зелёные глаза. Настоящая красавица, только без макияжа. Она была одета в серый эластичный комбинезон в обтяжку, который выдавал в ней молодую девушку, ещё не набравшую женственности. Бёдра, грудь, плечи… Всё это подчёркивало в ней девушку, ещё не достигшую двадцати лет.

«Дочь её? Да нет… Уж слишком похожа, скорее всего конструкт с Люсичкой у них один».

В общем, в покоях Всеблагого ему было чему удивиться. А тем временем пророк тихо заговорил:

- Андрей Николаевич, как вы себя чувствуете?

- Прекрасно, - отвечает Горохов. – Набираю вес. Увеличиваю нагрузки.

- Это хорошо, - продолжает «мальчик под покрывалом» так же негромко, - но меня интересует больше ваше психическое состояние. Ваши интеллектуальные возможности.

- Психическое… - бывший оперуполномоченный задумывается на секунду. - Первое время, несколько дней, состояние было однозначно угнетённое, мне всё не нравилось… Включая новую кожу…

- А что с нею? – сразу насторожился старик, обладатель странных рук. Его серые глаза очень внимательны и, кажется, не очень доброжелательны к посетителю. – Что вам в ней не понравилось?

- Эти пигментные разводы, пятна…

И тут четырёхпалая лапа седого тянется к Горохову, и эти пальцы… трудно даже сказать, сколько в них фаланг, они неестественно гибкие… эти пальцы манят Андрея Николаевича: приблизьтесь, приблизьтесь к нам…

Горохов привстаёт на колено и чуть приближается к старику, а лапа того с неуловимой скоростью вдруг дотягивается до него, четыре длиннющих пальца овивают кисть Андрея Николаевича и ещё больше подтягивают его к старику. Пальцы тонкие, чуть влажные и холодные… Но необыкновенно сильные. Они четырьмя железными обручами вцепились в его руку… Замерли…

- Хорошая кожа, – произносит седой человек. Пальцы один за другим приподнимаются, как щупальца, и волной продвигаются выше по его предплечью. И седой продолжает: – У неё улучшенная система теплообмена. Она, из-за плотности, не позволяет теплу просачиваться внутрь организма. Уменьшает вероятность перегрева. Мы частично скопировали её у даргов. Плотная, здоровая ткань. Кроме пигмента вас ещё что-то беспокоит?

- Честно говоря, меня уже и пигмент не сильно беспокоит, - отвечает Горохов. Он не сопротивляется этим странным пальцам: пусть щупают. – Я же говорю, это была неприязнь к себе новому, она прошла уже.

- Эта неприязнь после перехода естественна, - снова заговорил пророк, а седой старик наконец выпустил его руку из своих «щупальцев», - ваш мозг, ваша эндокринная система ещё не были запущены до конца. Зачастую пробудившимся поначалу просто не хватает серотонина… Обычно люди приходят в себя после пробуждения месяц или даже два. А когда сердце и кровеносная система включаются на полную, когда в организме появляются нужные микроэлементы и питательные вещества, тогда эндокринные механизмы и запускаются. Значит, вы теперь себя чувствуете лучше?

- Я чувствую себя хорошо, уверенно. И хотел бы поблагодарить вас, Всеблагой, что вы вылечили меня от грибка. Насколько я знаю, даже на севере от него ещё не лечат.

Пророк снова чуть заметно кивает головой: спасибо.

- Вам потребовалось очень мало времени, чтобы вернуться в своё нормальное состояние, – произносит тут старик.

Тут Горохов вспоминает Жанну, он думает, что было бы неплохо и её немного похвалить:

- Мне в немалой степени помог мой куратор. Она у вас толковая. Тактичная и деликатная… В первые дни, дни нескончаемого раздражения… мне всего пару раз хотелось её убить.

Его шутка повисла в воздухе вместе с тишиной. Шутку, кажется, не оценили. И после небольшой паузы Всеблагой продолжает:

- Ваши анализы подтверждают ваши слова, но про глаза никакие анализы ничего сказать не могут. Тут нам придётся полагаться на ваше мнение, я жду вашего экспертного заключения насчёт них.

- Они лучше, чем мои предыдущие, - отвечает бывший оперуполномоченный. – В прошлый раз тут у вас я и половины не мог разглядеть. Ночью, в сумерках, я вижу просто отлично. Я не знаю, как долго у меня будет такое зрение, но пока… - он качает головой. – Я могу вас только поздравить. Это великолепный оптический орган для работы ночью, – если Горохов и льстит этому подростку с прозрачной кожей, то несильно. Он и вправду был доволен своим новым зрением, и во время последних стрельб даже получал некоторое удовольствие, когда видел чёткие контуры барханов в ста метрах от себя, и очертания растений, и даже насекомых у себя под ногами, которых до новых глаз он и при свете дня не рассмотрел бы.

Пророк едва заметно кивает головой, принимая похвалу. И спрашивает:

- А днём?

- Днём в очках – неплохо. Главное – не таращиться на солнце. Вообще лучше заходить от него. Чтобы оно светило в спину.

- А иначе? – продолжает интересоваться Всеблагой.

- От прямого света даже через очки… плывут белые пятна.

- Избегайте прямых лучей, у вас очень чувствительная сетчатка, очень восприимчивая, она, если можно так сказать, «тонкая», – говорит пророк. – Большие массивы света её перегружают и даже могут наносить повреждения.

- Я теперь ночной человек, - соглашается Горохов, – я уже понял это.

И тогда юноша с прозрачной кожей тихо произносит:

- Спасибо вам, Ван. При следующей встрече наш друг, - конечно, он имел в виду Горохова, - после, так сказать, полевых испытаний расскажет нам что-нибудь о своей новой коже.

Седой старик со странными ладонями без всякого усилия, как молодой, тут же поднимается с ковра и кланяется пророку:

- Во имя будущего, Всеблагой.

- Только во имя его, - отзывается пророк. Седой кивает Горохову и бесшумно, по мягким коврам, покидает помещение, уходя куда-то за занавеску, за спину юноши с прозрачной кожей, мимо Скорпиона.

И когда он исчезает, Всеблагой снова начинает говорить:

- Вы хотели видеть Церен, вы её увидели?

Это непростой вопрос, и бывший оперуполномоченный решает говорить всё как есть:

- Даже и не знаю. Мне показали какое-то тело; была ли это она… - он качает головой. – Я не смог понять.

- Да-а… - медленно произносит пророк. – Да-а… Всё дело в том, что вы очень близки к истине… Я благословил её на самое глубокое перерождение, что было в моей практике. Это была рискованная процедура… Но иного выхода у нас не было. Церен уже прожила несколько человеческих жизней, ей необходимы самые глубинные изменения… Она… ей придётся заменить, обновить почти половину всех её клеток… Почти половину. Пока всё идёт хорошо. В том числе и благодаря привезённой вами первожизни. Но сколько в новой Церен останется от старой… сколько процентов её души очнётся в новом теле, сколько воспоминаний останется в её обновлённом мозге, я даже не берусь предсказать. Двадцать процентов, тридцать… А может даже… десять. Боюсь, что той Церен, что мы с вами знали, мы уже никогда не увидим. Я понимаю, она вам не совсем чужая, у вас с нею есть общие дети. Но вы, как мне передали, не стали с ними встречаться.

«Не чужая? Ну, хрен её знает, она вообще-то отправила меня на переработку в блок пришлых. А общие дети… Так это только с её слов, слов лживой и, в прямом смысле, гнилой твари, что прожила кучу жизней за счёт… жертвователей».

К тому же Андрей Николаевич ни секунды не сомневался, что сам Всеблагой был в курсе того, что Люсичка-Церен была готова за склянку с реликтом отправить папашку своих детишек в биобак пришлых. Так что и ему он не очень-то верил, но сейчас бывший оперуполномоченный играл с пророком в его игры:

- Я… хотел бы, чтобы Церен вернулась… Она… она как связующее звено между мною и детьми… А без неё я даже не знаю, о чём с ними говорить… Мне нужно к ним привыкнуть…

- У вас нет к ним отцовских чувств? – догадался Всеблагой. – Вы не должны себя в этом винить. Вы видели этих детей один раз, это естественно.

- У меня к ним… - тут уже Горохов не врал, - странные чувства, я не могу их объяснить. – И вот тут он тоже не врал. – В общем, я очень хочу увидеть Церен.

Пророк вздыхает:

- Это произойдёт не очень скоро; думаю, что она переродится не раньше, чем через год, и, как я уже сказал, мы не знаем, насколько новая Церен будет той Церен, что мы с вами знали.

- Пусть будет какая будет, - искренне произносит Андрей Николаевич, - я согласен на любую.

А пророк продолжает разговор, на сей раз он поворачивается к девушке, что сидела всё это время слева от него и молчала.

- Вы же сразу поняли, Андрей Николаевич, что это не Церен.

- Да, но… Я был поражён сходством этой девочки с нею, - отвечает бывший оперуполномоченный.

Тут Всеблагой поднимает свою багровую руку, и девушка воспринимает его движение как команду. Она встаёт на четвереньки рядом с ним и склоняет свою голову к нему поближе, а пророк протягивает руку, отводит от её лица прядь волос и прикасается к её щеке, потом к её шее:

- Это первый из конструктов, который получился у меня, который вышел удачным, – но продолжает прикасаться к коже девушки своей страшной рукой, он ласкает её, - у неё прекрасная кожа, вы же чувствовали её, Андрей Николаевич? Помните её?

- Как ни странно – помню, - врёт Горохов. Хрен он там помнит, как он прикасался к Люсичке. Секс, конечно, у него с нею был какой-то… Но вот все эти мелочи… Честно говоря, ему сейчас больше всего помнится Жанна с её «мануальными исследованиями». Это он помнит ярко и хочет новых «исследований». А красотка Люсичка… Это из какой-то иной, давней его жизни.

- Андрей Николаевич, - продолжает пророк, он убирает руку от девушки, и та снова садится на подушки. – Вы же собираетесь покинуть нашу обитель?

- Да, но на время, – отвечает Горохов. – Жанна сказала, что я не закончил процесс восстановления, что через месяц мне нужно будет вернуться, чтобы пройти процедуру со стволовыми клетками.

- Да, эта процедура необходима, иначе вы серьёзно затормозите своё развитие или даже остановите его. А вам ещё предстоит пройти немалый путь до истинного преломления, – соглашается пророк. – Ну а как вы собираетесь строить отношения с нашей обителью?

Горохов почти не раздумывал после этого вопроса:

- Мне, собственно, особо и некуда идти. Я думаю строить свою жизнь с вами, я надеюсь быть вам полезным, Всеблагой. Во имя будущего.

Пророк помолчал, а потом сказал:

- Александра, иди к себе.

«Молодая Люсичка» без слов встаёт и уходит из покоев, как и седой старик Ван, за занавеску за спиной мальчика под покрывалом. А тот несколько секунд молчит и лишь после произносит:

- Она красива. Как вы считаете?

Горохов предпочитал женщин с более выраженной сексуальностью, но эта юная Александра и вправду была красива.

- Безусловно.

А «юноша» и продолжает:

- При переходе в этот мой корпус я убрал из протокола генезиса тканей всю половую систему. Я экономил время, экономил ценные белки и, главное, не хотел, чтобы меня что-то отвлекало от созидания. Теперь же… – он помолчал немного, – глядя на некоторые свои творения, я иногда сожалею об этом своём решении.

Глава 29

Он кажется простым и человечным, может быть, даже вызывает сочувствие.

«У своей паствы – сто процентов вызывает, ну а как иначе? Не спит – работает, испытывает постоянную боль, экспериментирует на себе, для экономии не поставил себе половую систему… лишил себя большой радости в жизни. И всё это ради дела. И всё это во имя будущего. Он в глазах людей уже не просто пророк, он для них уже святой. Истинная икона жертвенности. Никак не меньше. Он здесь настоящее духовное совершенство. Пример для подражания. Ну а то, что этот святой со своей подручной Церен физически выдающихся людей отправляет к пришлым на опыты ради склянки вещества, скупает в пустыне людей и даже своих последователей обращает в жертвователей, пуская их всех в биобаки, где тех перерабатывают на белки – так это опять же: всё во имя будущего!».

Здесь, в убежище, царит культ пророка-святого, образца для подражания, а главное – существа, решающего, кому жить дальше, а кому стать жертвователем, то есть кому жить, кому умереть. Так что бывшему оперуполномоченному было понятно то благоговение, с которым Жанна, да и все остальные жители убежища относились к своему пастырю.

Но… Андрей Николаевич уже не мог иметь нейтральное мнение о Всеблагом: во-первых, он избавил его от неизлечимой болезни, во-вторых, дал новое молодое тело, и, в дополнение ко всему, ещё… казался ему умным. И самое главное... с новым телом он получил новую внешность, что сразу избавляло его от нависающей угрозы. Угрозы нешуточной. Теперь никто не заподозрит в нём того бывшего оперуполномоченного Трибунала, которого разыскивают коллеги. В общем, новое тело – новая жизнь.

И всё это благодаря этому маленькому и щуплому человеку с прозрачной кожей, что сидит перед ним, накрыв голову и плечи, спрятав лицо под лёгкой тканью.

- Значит, вы собираетесь строить свою жизнь рядом с нами, - повторил наконец пророк. Судя по его тону, это было не совсем то, что ему нравилось. И Горохов насторожился: «Я сказал что-то не то?». И тогда пророк пояснил: – Мои соратники говорят, что вы нам можете быть полезны, и я с ними согласен, особенно теперь, когда наша Церен переходит к своему новому уровню. Но я не очень доверяю свободным охотникам или вольным наёмникам. Они не раз нас обманывали, подводили…

- Ну, я не совсем уж вольный или свободный; насколько я понимаю, мой новый корпус не очень долговечный, Церен мне говорила, что новый корпус рассчитан на десять-пятнадцать лет, а потом наступает быстрое увядание тканей и конец… Так что я теперь привязан к вам. А ещё… - он делает паузу. – Я давно так спокойно не спал, как здесь у вас.

- Я вас обрадую, - говорит тут Всеблагой, - десять-двенадцать лет до начала необратимой реакции работали старые корпуса, сейчас мы делаем ботов с таким сроком эксплуатации. Ваш корпус вообще экспериментальный, он должен служить пятнадцать лет минимум до начала увядания, это при высоком эксплуатационном напряжении, в котором вы прожили всю свою жизнь, а вообще я закладывал в него двадцать лет, так что у вас есть время.

- Я вам очень благодарен за это, Всеблагой, - Горохов тут даже склонил голову в ритуале почтения.

- Я вам тоже, - вдруг говорит маленький человек, укрытый тканью, - вы выполнили своё обещание, принесли нам первожизнь и, судя по тому корпусу, в котором вы к нам вернулись, это далось вам нелегко…

«Нелегко! Это слишком мягко сказано».

-… а первожизнь нам очень, очень нужна, вы нас выручили, и Церен, и меня в том числе.

- Пророк, объясните мне, что это за вещество. Я понимаю его ценность, но не могу понять сути, – просит бывший оперуполномоченный.

- Это живой белок, первая клетка, предвестник стволовых клеток, из него можно вырастить любую живую ткань, кроме растений, разумеется. Но помимо этого, первожизнь на молекулярном уровне обладает связывающей внутренней структурой, которая позволяет реликту самоорганизовываться.

- Самоорганизовываться? – переспрашивает Горохов. – А что это значит?

- В определённых условиях, при достаточном количестве питательных веществ, первожизнь может самоструктурироваться в живой организм. Причём в каждом случае это будет организм, приспособленный к своей среде. Мы думаем, что из него и образовалась жизнь на нашей планете.

- То есть это вещество и есть жизнь, – понимает Андрей Николаевич. – Значит, оно может жить, при нужном количестве питательных веществ, долго?

- Оно может жить вечно, – поправляет его пророк. – Колонии этих клеток могут жить и развиваться вечно, у этих клеток нет ограничения количества делений.

- Аяз говорил мне, что пробирку нужно держать на солнце, тогда реликт не погибнет три месяца, – вспомнил Горохов.

- Реликту нужен азот; его нужно держать на солнце, а лучше в среде с повышенной радиацией, и при доступе к азоту. Тогда реликт будет медленно, но расти. Чем выше уровень солнечной радиации и больше азота, тем быстрее будет происходить процесс митоза, деления, – поясняет Всеблагой. – В закрытой ампуле вещество даже на солнце проживёт полгода, год в лучшем случае. Не думаю, что больше.

Тут бывший оперуполномоченный понял, что правильно делал, когда решил поторопиться и покинуть убежище. С оставшимся у него реликтом нужно было что-то решать. Если, конечно, с ним ничего не случилось.

- Значит, реликт важен для вас? – уточнил он на всякий случай.

- Чрезвычайно, - отвечал ему хрупкий юноша. – Все остальные нужные для перерождений вещества мы научились синтезировать, и для обычных, стандартных конструктов реликт необходим в микроскопических количествах. Но для разработки новых органов, новых корпусов нам нужно много вещества, для глубоких перерождений нам тоже нужно много вещества. Например, ваш новый корпус обошёлся нам в два процента от того, что вы нам доставили, на корпус Церен мы потратили почти пять процентов той первожизни. На мой новый переход уйдёт ещё около пяти. Того реликта, что вы нам привезли, хватит на год, или чуть больше.

- А если я добуду вам ещё? – Горохов хотел знать, что пророк предложит ему за ещё одну пробирку. И тот сделал ему очень щедрое предложение:

- Если вы добудете мне ещё две ёмкости, то я обещаю вам следующий корпус, после того как этот ваш вступит в процесс увядания, – и так как Андрей Николаевич ничего не сказал после этого, а лишь кивнул в ответ, юноша с прозрачной кожей продолжил: – У вас есть какие-то мысли на этот счёт?

- Есть… есть… я подумал, что можно ещё раз наведаться в тот блок, к которому водил меня Аяз.

- А вы найдёте его? – интересуется пророк.

- Найду, - думая о чём-то, машинально отвечает бывший оперуполномоченный. И тут же отвлекается от своих мыслей. - Да, я запомнил, где это, я неплохо знаю те места.

- Но это опасно, - пророк понимает это.

- В пределах разумного риска, так что – можно попробовать, – размышляет Андрей Николаевич.

- Там повышенная радиация, – напоминает ему мальчик под покрывалом.

- Это я испытал на собственной шкуре; я даже не понял, какой вид радиации там был, я провёл там много времени из-за того, что потерял сознание, - замечает ему бывший оперуполномоченный, - в следующий раз, если я пойду туда, то уж наверняка подготовленным.

- Андрей Николаевич, - продолжает пророк. – Я бы не хотел, чтобы вы погибли. Я хочу вам напомнить, что ваши глаза, ваша кожа, да и весь ваш геном в целом – это экспериментальная модель. Усовершенствованная, разработанная для тяжёлых условий. У нас к вам много вопросов, мы надеемся, что всё последующее время, отведённое этой модели, будем получать анализы и замеры, а также ваши личные наблюдения. Особенно насчёт ваших глаз. Мы считаем эту оптическую модель очень перспективной, хотя и немного хрупкой. И поэтому нам важно, чтобы вы не пропали без вести где-нибудь в пустыне в первый год эксплуатации корпуса.

- Уверяю вас, что я тоже хотел бы этого избежать, - заявляет Горохов и думает, что новое его тело – явное подтверждение того, что ему удалось убедить руководство убежища в своей ценности. Иначе ему бы не выдали такой корпус.

И словно в подтверждение этой его мысли, он видит, как к нему тянется один из жгутов Скорпиона, что так и сидел за пророком во время всего их разговора и не шевелился; а на конце его жгута перед страшной иглой белел кусочек металла, это был знак. Горохов сразу понял, что это монета с пауком. Андрей Николаевич подставляет ладонь, и монета падает ему в руку.

«Пророк ничего не говорил своему Скорпиону. Или тот сам принимает решения, или они общаются как-то… без слов».

- Раз Аяза больше нет – знак ваш, – говорит ему Всеблагой. – Теперь вы представляете меня.

Андрей Николаевич снова склоняет голову в почтении, а заодно читает на обратной стороне монеты: «Лишь о будущем».

- Значит, вы хотите вернутся через месяц? – продолжает пророк.

- Да, думаю, что я управлюсь со своими делами.

- Вы можете мне сказать, что это за дела? - интересуется юноша с прозрачной кожей.

- У меня в городе осталась жена, - тут он спохватился и добавил то, что, как он полагал, должно было понравиться пророку: - В общем-то, можно сказать, что уже бывшая жена. Но она была беременна, и я хочу устроить её жизнь… чтобы она могла жить без меня. Я припрятал кое-что, что помогло бы ей.

- А почему вы сказали, что жена бывшая? – спрашивает пророк.

- Честно говоря… - Андрей Николаевич делает паузу. – Мне кажется, что после метемпсихоза я перестал чувствовать привязанность к ней. Она мне больше не близка.

- Так бывает, - говорит Всеблагой. – Так бывает. И тем не менее вы хотите ей помочь?

- Я должен. Я чувствую ответственность за неё и за будущего ребёнка, – отвечает бывший оперуполномоченный.

- Ответственность – великое чувство. Одно из главных, что делает человека – человеком, – произносит пророк и продолжает: – Мы будем вас ждать. Вам не только будет нужно пройти процедуры восстановления, у меня к вам будет ещё и просьба.

- Просьба? Я готов приложить усилия, Всеблагой, чтобы выполнить любые ваши пожелания, – говорит Горохов тоном спокойной, прохладной убеждённости.

- Тогда я озвучу свою просьбу по вашему возвращению, - отвечает юноша с прозрачной кожей. Но Андрей Николаевич почувствовал в его словах некоторую неуверенность и решил немного поднажать:

- Если ваше пожелание касается внешнего мира, то я уже начал бы работать над его воплощением, чтобы, когда я вернусь сюда, не начинать всё сначала.

- М-м… - кажется, пророк соглашается с его доводом. – Вы запомнили Александру, которая недавно ушла отсюда?

- Разумеется, она же вылитая Церен, только молодая.

- Да, да… - продолжает пророк. – Её нужно будет переправить на север.

- Без визы? Через болота? – уточняет Горохов.

- Без визы, через болота, - подтверждает хрупкий юноша.

- Шубу-Ухай рассказывал мне, что раньше зарабатывал этим, –вспоминает Горохов.

- Да, он этим зарабатывал. Но дело в том, что сейчас мы не можем найти его, - с сомнением произносит Всеблагой. – Шубу-Ухай пропал, как и Аяз.

- Я думаю, что знаю, где он, - прикидывает Андрей Николаевич. – Ну а если не найду, то я сам проведу Александру на север.

- Я знал, что вы мне не откажете в просьбе, - кажется, пророк заканчивает беседу. – Что ж, в таком случае я благословлю ваш отъезд, завтра вы сможете покинуть нашу обитель.

- Я не посмел бы отказать вам, Всеблагой, - говорит бывший оперуполномоченный, - хорошо, я рад, что вы мне доверились и сказали о своём пожелании уже сегодня, я приступлю к делу, как только покину обитель.

- Только прошу вас хранить в тайне наши планы и место нашей обители, слишком много у нас недоброжелателей и алчных, завидующих нашим успехам.

- Вам не о чем беспокоиться; если бы я был болтлив или неосторожен, я бы давно уже умер где-нибудь в степи. Всеблагой, теперь ваша обитель – мой дом, а ваши устремления – мои устремления.

- Я очень надеялся услышать это от вас. Пусть так и будет во имя будущего.

- Во имя будущего, - повторил Андрей Николаевич и тут же вспомнил: – Всеблагой, у меня осталась одна просьба.

- Что вам нужно? – спрашивает хрупкий юноша. Андрею Николаевичу стало казаться, что их долгий разговор утомил пророка, так как его голос стал ещё тише. А слова он начал произносить медленнее.

- У вас в арсенале я нашёл одно интересное оружие, оно древнее, но в отличном состоянии. Это оружие не для простых солдат или охранников, – Горохов не был уверен, что пророк согласится ему отдать тот автомат и поэтому добавил: – Оружие идеально подходит к спецоперациям, к ночному бою и, разумеется, к моим новым глазам. Если вы благословите, оно мне очень поможет сходить за реликтом и переправить Александру на север.

Пророк помолчал немного, видно обдумывая что-то, и потом согласился:

- Не вижу причин для отказа, я передам своё благословение начальнице охраны.

- Благодарю вас, Всеблагой, уверен, вы во мне не разочаруетесь, – заверяет его Андрей Николаевич.