Цин Юйдунь вышел на улицу, но не потому что решил размяться после дня медитации. А потому, что заклинатель в конце коридора тоже вышел. Предупредив Дай Юня, старейшина направился за таинственным заклинателем. Сейчас тот не скрывал своего присутствия, и его мощная аура была точно поисковый талисман для Цин Юйдуня. Что-то в незнакомце невольно привлекло внимание старейшины, и он решил проследить за ним.
Маомао, закончив клясть Чэнь Цзяолуна, обратился в человека и по крышам устремился за Цзисюанем. Для хозяина ему даже не требовался поисковый талисман – он чувствовал его ци на многие ли вокруг. В сердце кота, тенью прыгающего с одной крыши на другую, зрело беспокойство: он тоже ощущал мощную ауру неизвестного заклинателя – именно эта вспышка энергии показалась ему знакомой. Он не понимал, зачем Цин Юйдуню преследовать того человека, но интуитивно ощущал беспокойство. Будто эта встреча не принесет Цзисюаню добра.
Цин Юйдунь на чутье никогда не полагался. Он быстро шел по людным улицам, а прохожие расступались, поглядывая на его статную фигуру и прекрасное лицо. Его светлые одежды в ночной темноте казались призрачными, а шаг был быстрым, но он все равно не мог догнать заклинателя. Наконец, нырнув в переулок, Цин Юйдунь легко взлетел на крышу и, используя цингун, во много раз ускорился. Заклинатель наконец перестал «убегать», медленно приближаясь. Они уходили все дальше от центра города, словно неизвестный намеренно заводил старейшину в ловушку. Цин Юйдунь нахмурился, оказавшись перед буддийским монастырем на окраине Усяня прямо на берегу реки. Над закрытыми на ночь воротами висели яркие фонари, а вход охраняли рычащие каменные львы. Цин Юйдунь застыл.
– Заходи, – раздался в его ушах чей-то голос, усиленный ци.
Оглядевшись по сторонам, почтенный старейшина Цунчжэ перемахнул через каменную стену, повторяя Будду[106], и скрылся из глаз. Маомао, с трудом нагнавший его, тоже замедлился перед воротами. Любопытство победило благоразумие, и он, скользнув за стену, приземлился во внутреннем дворе. Он обратился котом, чтобы привлекать меньше внимания. Его белое тельце затрусило по мощеным дорожкам, следуя за энергией Цин Юйдуня.
Тот медленно шел к главному залу, прячущемуся за павильонами. Кругом было тихо и ни души. Все монахи уже спали, фонари потухли, а из-за удаленности от центра города тишина казалась почти осязаемой. Легкие шаги Цин Юйдуня, конечно, не были слышны простым людям. Его светло-зеленые одежды слабо колыхались, пока он направлялся к цели – к распахнутым настежь дверям главного зала, за которыми уже отсюда виднелась большая золотая голова Будды. Благословенный смотрел на старейшину из-под полуопущенных век, взгляд его не отпускал пришедшего, пока тот поднимался по ступеням. Фигура Будды внутри храма была еще больше: он сидел в позе лотоса, одна его рука была поднята и сложена в мудру[107], вторая лежала раскрытой на коленях. Благословенный и Цин Юйдунь оказались друг напротив друга, словно на тропе совершенствования встретились два мудреца.
– Пиньсэн[108] заставил старейшину проделать такой путь, – вдруг сказал кто-то слева от Цин Юйдуня. Старейшина отвернулся от статуи и увидел монаха в темно-коричневой маньи[109], сидящего на циновке для молитв. Он был стар, очень худощав, а кожа его сморщилась, пожелтела и будто висела на нем, только лысая голова с тремя точками-шрамами блестела в свете свечей. Зато его яркие черные глаза под длинными ресницами казались еще молодыми. Монах перебирал в руках четки, не глядя на Цин Юйдуня.
– Амитабха, прошу шицзуня[110] извинить этого заклинателя за неуместное любопытство. – Цин Юйдунь сложил руки перед собой и поклонился монаху.
– Садись. – Монах на мгновение вскинул на него глаза, но тут же их опустил, кивая на такую же циновку для молитв перед собой.
Цин Юйдунь безропотно уселся и положил руки на колени. Между ним и монахом оставалось некоторое расстояние, где стояли поющая чаша с колотушкой и гадательные кости. Некоторое время они молчали, не двигаясь. Монах перебирал четки, низко опустив голову, будто молился, а Цин Юйдунь считал невежливым его прерывать, поэтому просто замер и ждал. Как даосский заклинатель, он редко сталкивался с буддийскими монахами и еще реже бывал в их храмах.
Затянувшееся молчание заставило кота, который пробрался через окно и замер в тени статуи, изнывать от нетерпения. Что этот лысый осел задумал? Почему Цзисюань просто сидит с ним? Он вышел ночью, чтобы посидеть с монахом и поболтать по душам? Что за глупости!
Через некоторое время монах отложил четки и поднял глаза.
– Этот старый монах специально привел тебя сюда, – сказал он.
Цин Юйдунь слегка приподнял брови и вопросительно на него уставился.
– Благословенный просил меня помочь тебе с душой, – продолжил монах, не моргнув глазом.
– Душой? – Брови Цин Юйдуня взметнулись еще выше. О проблеме с его душой было известно всего четырем людям. Откуда этот незнакомый монах мог знать что-то? Да и странно слышать подобное от следующего буддизму – ведь Шакьямуни учил, что у человека нет души[111].
– У тебя не хватает одной души хунь. – Глаза монаха переместились на грудь заклинателя, будто могли увидеть его нутро.
– Откуда вы… – Неожиданное заявление старика заставило Цин Юйдуня несколько растеряться.
– Всеведущий сообщил мне, – со всей серьезностью перебил его монах, наконец прямо глядя на него. В его глазах старейшина Цунчжэ видел непререкаемую уверенность в своих словах и… какую-то эмоцию, которую он мог охарактеризовать только как… печаль? Почему монах печалился о неполноте его души? – Ты знал об этом?
– Знал, – не скрываясь, кивнул Цзисюань.
Монах еле слышно вздохнул и скосил глаза на статую Будды. Кот, прекрасно слышавший каждую фразу, примерз к месту. Неполная душа? Его хозяин… что произошло с его душами хунь? Почему не хватает одной? Это открытие потрясло его до такой степени, что ему захотелось выйти из своего укрытия и хорошенько встряхнуть этого лысого монаха, чтобы тот не темнил, а говорил прямо!
– Ты знаешь почему? – спросил старик, медленно проводя колотушкой по краю чаши. Та тихо запела – пронзительно, грустно.
– Не знаю, – отозвался Цин Юйдунь. Причину не знал ни он, ни его Учитель. Что-то явно случилось – ведь что-то раскололо его душу. Было ли это в этой жизни или в прошлой, потерялась ли его душа хунь при перерождении, или же Янь-ван[112] попросту выпустил неполную душу в мир живых, никто не ведал.
– Ты знаешь про восемь страданий бытия?[113] – Неожиданно пение чаши прервалось, и монах снова поднял на старейшину глаза.
Цин Юйдунь медленно качнул головой. Он не очень хорошо разбирался в буддизме, но про это слышал.
– Рождение, старость, болезнь, смерть, разлука с любимым человеком, встреча с ненавистным, невозможность достижения цели, душевные и физические страдания от пяти скандх[114].
– Верно, – кивнул монах. – Ты много знаешь для даосского заклинателя.
– Мне нравится читать, – безэмоционально отозвался Цин Юйдунь на комплимент. – К чему шицзунь заговорил про это?
– Совершенно самопробужденный поведал мне, что, только пройдя через восемь дуккх, ты сможешь обрести целостность души. У тебя нет цзюэ-хунь, из-за этого ты страдаешь недостатком эмоций и чувств. Ты не сможешь полюбить и не сможешь понять страдания всего живого, – сказал монах. – Восемь дуккх могут научить тебя этому. Всеведущий говорит, что так ты сможешь взрастить цзюэ-хунь из своего золотого ядра. Пока что я вижу лишь росток в твоем ядре, твоя бессмертная душа еще не сформировалась. Дальше у тебя будет еще больше трудностей на пути совершенствования. Небеса будут препятствовать тебе, потому что суть твоя неверна. – Слова монаха задевали какие-то струны внутри Цин Юйдуня, но еще больше они трогали кота, который замер без движения, впитывая информацию. – Без цзюэ-хунь ты не сможешь вознестись. Восьмеричный путь – твой единственный.
– Но я не почитаю Будду, – возразил Цин Юйдунь. Новость о том, что он не сможет вознестись, старейшина воспринял спокойно, словно это не такое уж и большое дело. Старик с удивлением уставился в его равнодушное лицо: вот что значит отсутствие эмоциональной хунь – этот человек спокойно принял то, что его путь Дао ведет в тупик.
– Восьмеричный путь не идет вразрез с твоими практиками. До тех пор, когда ты сможешь пережить все восемь страданий, твое ядро само взрастит душу цзюэ-хунь.
Слова монаха казались до странного убедительными, но Цин Юйдунь не расслаблялся. Он взглянул на статую Будды – с чего тому помогать ему? Даосы и буддисты никогда не были в истинно добрых отношениях, оставаясь как вода и огонь.
– Тебе понадобится помощь, – добавил монах. – Каждую дуккху ты должен прочувствовать, должен научиться этим эмоциям. Ты должен познать боль, радость, печаль, горе, счастье, любовь, ненависть… Ты должен просить помощи у других, чтобы те, кто имеет цзюэ-хунь, направляли тебя. Ты можешь испытать такую душевную боль, что никогда не захочешь проходить через нее снова.
– Этого не случится, – прохладно отозвался Цин Юйдунь.
Кот, прячущийся в тени, сжал челюсти. «Что еще за радость, счастье и любовь? Какие еще печаль, горе и ненависть? Кого ты собрался любить, Цзисюань? Этот достопочтенный не позволит тебе!» Маомао даже сам не понимал, насколько абсурдны и нелепы его рассуждения, но в этот момент все его пухлое тело охватила одна мысль: если хозяину нужна помощь в обучении чувствам, то этот достопочтенный станет отличным наставником!
– В таком случае этот старый монах желает тебе удачи, старейшина Цунчжэ. – Старик низко склонил голову, складывая руки перед собой.
– Благодарю. – Цин Юйдунь поднялся с циновки и замер, глядя на монаха сверху вниз. – Могу я узнать имя шицзуня в Дхарме?
– Имя этого старого монаха ни о чем тебе не скажет, старейшина. – Тот качнул головой. – Верь моим словам. Я не пытался тебя обмануть. Пред очами Того, кто так ушел, я рассказал тебе все, что увидел, все, что он мне поведал. Ты можешь не следовать моему совету, но любой, кто читает души, скажет тебе то же самое.
Цин Юйдунь нахмурился, поворачиваясь к Будде. Как он мог поверить какому-то монаху? Но его уровень совершенствования… был слишком высок. Вероятно, старик находился на пороге Вознесения. Мог ли он в самом деле общаться с Буддой? Но зачем тому наставлять даоса… Вопросы роились в голове Цин Юйдуня, когда он поклонился и направился к дверям. Монах больше ничего не сказал и снова заставил чашу петь. Тонкий, изящный звук преследовал Цин Юйдуня, пока он не вышел за двери. Он оглянулся в последний раз – глаза Будды были видны даже отсюда, неустанно следя за каждым его шагом.
Цин Юйдунь перешел на цингун, перемахнул через стену и растворился в ночной тьме, устремляясь обратно к «Перу феникса». В мгновение ока он исчез из виду.
– И ты тоже ступай, – в казавшемся пустым храме раздался голос монаха, который посмотрел на статую Будды. Белая тень, потревоженная его голосом, метнулась к окну и пропала.
Монах вздохнул, откладывая чашу. Он провел рукой по лицу, снимая кожаную маску и вздыхая.
– Ай-я, даже пришлось притвориться лысым монахом, как же низко я пал. То есть я не это имел в виду, Благословенный! – его голос тоже изменился, став выше и звонче. Человек, только что бывший монахом, поднялся, лениво потянулся, низко поклонился Будде, с опаской взглянул в лицо статуе и быстро покинул храм.