Настойчивое стремление Юнга понять в практике психотерапии психические явления изнутри самих себя, а не рассматривать их с точки зрения предшествующей им истории, хорошо известно. Фантастический образ, говорил он, имеет все необходимое внутри себя, и в противовес фрейдистскому методу понимания невроза из того, что произошло в раннем детстве, он ясно дал понять, что для него «подлинная причина невроза всегда связана с настоящим, поскольку невроз существует здесь и сейчас. Это определенно не пережиток прошлого, не caput mortuum[160]; он взращивается и как бы творится заново каждый день. Лишь сегодня, а не вчера невроз поддается “излечению”. Поскольку с невротическим конфликтом приходится бороться в настоящем, любое историческое отклонение представляет собой в лучшем случае окольный путь»[161]. Вместо каузально-редукционистской и (в более узком смысле) аналитической интерпретации психического материала Юнг выбрал окончательно проспективный, конструктивный, или синтетический, подход. На что материал нам указывает? Таков был в целом его вопрос.

Однако в юнговской интерпретации христианства мы находим именно «историческое отклонение», его прочтение, например, воплощения с точки зрения исторического прошлого, того, что ему предшествовало, caput mortuum. Он смотрит назад. И здесь вопрос: откуда зло? Он приходит к христианскому посланию со всеми устоявшимися представлениями о старом разгневанном Яхве, которые он развил в своем (безусловно, интересном) исследовании «Ответ Иову». Он опирается на Ветхий Завет и другие дохристианские тексты (например, Книгу Еноха). Он много работает с идеей «представления в образе». То, к чему стремилась идея христианского воплощения, чего она пыталась достичь в качестве своей цели (telos), конечно, не полностью игнорируется Юнгом, но он не дает ей ни единого шанса. И старый, но могущественный и темпераментный Бог-Отец, его взгляд на вещи, все равно остается где-то на заднем плане. Новый Завет, своего рода «отпрыск» Ветхого Завета, не может по-настоящему стать взрослым и восприниматься как самостоятельная личность, как во многих романах XX века о конфликте отца и сына. Юнг делает все возможное, чтобы удержать свою интерпретацию воплощения в старой колее. Христианство сводится Юнгом к одному моменту в длинной исторической программе.

В силу своеобразной предвзятости Юнг не может принять за истину то, что христианство преодолело ветхозаветного Яхве и перешло к Духу и Любви. Он встречает эту важнейшую составляющую христианской доктрины с герменевтическим подозрением. Для него христианская идея Бога как Любви не более чем, скажем так, выдача желаемого за действительное или благочестивая претензия; в том, что касается истинности христианства, Юнг настаивает исключительно на гневливом мстительном Боге: «А чем больше желание установить между Богом и человеком по-настоящему доверительные отношения, тем больше должны бросаться в глаза мстительность и непримиримость Яхве по отношению к своим творениям. От Бога, который выступает как добрый отец, как сама Любовь, можно было бы ждать понимания и всепрощения. И то, что Высшее Благо принимает в качестве платы за милосердие человеческую жертву, а именно умерщвление собственного Сына, действует как внезапный шок… Представьте только себе: Бог добра столь непримирим, что ублажить его можно лишь человеческой жертвой! Такое положение вещей нестерпимо, и в наши дни невозможно безоговорочно его принять…»[162]. Мстительный Бог точно не преодолен. По мнению Юнга, он даже еще раз проявляет свою мстительность в стержневом событии христианства – смерти Христа на кресте.

Такая обратная интерпретация Юнга выражена и в самом названии его работы «Ответ Иову». Христианские истины сами по себе ничто. Они не имеют всего необходимого внутри себя, но отсылают к принципиально обратному, вне себя, к ужасной несправедливости Яхве по отношению к Иову. Что касается сердцевины воплощения, то «полный отчаяния вопль с креста: “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?”», по мнению Юнга, и есть ответ: «Здесь же дается ответ Иову…»[163].

Несомненно, существует очень древняя традиция прочтения ветхозаветных историй или мотивов как образных представлений новозаветных тем. Но эта почтенная концепция исходит из христианской истины как своей основы и читает старые тексты именно в свете нового христианского духа. Юнг, как мне представляется, меняет это направление на противоположное. Для него образные представления, которые он видит, являются в историческом и более или менее причинном смысле прецедентами, которые закладывают определяющие условия – шаблон для всего, что появится позже.