Тема воплощения – самое сердце христианского вероучения, именно оно отличает христианство от, пожалуй, всех прочих религий. Юнг тоже считал, что «миф о вочеловечивании Бога» – «суть христианского учения»[156]. Наиболее значимый с богословской точки зрения фрагмент находим в Послании к филиппийцам (Флп. 2:5–8). Там утверждается (это мое вольное переложение), что Иисус Христос:

Изначально будучи образом Божьим,

Не цеплялся за Свой особый статус равного Богу,

Но освободил Себя от него (ekenôsen, однокоренным является самый важный для нас термин kenôsis),

Стал рабом,

Родился обычным человеком,

Жил как все люди,

«смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной».

Кеносис (kenôsis) выражает непреклонный отказ Христа от своей божественности. Это добровольное отречение, сознательное решение. Вочеловечивание (воплощение) – последовательное нисходящее движение от вершины божественности к самой низкой из возможных форм человеческого существования, к рабству, и далее к самой унизительной форме смерти. Христос прошел весь путь до самого конца. Из приведенного фрагмента мы видим, что выхода у Христа нет. Нисхождение неизбывно.

Это не путешествие с небес на землю, не смена места и не просто метаморфоза, знакомая нам по многочисленным историям о мифических богах, являвшихся на землю в человеческом или даже животном обличии. Метаморфоза – это изменение формы. Боги мифов, приняв человеческий облик, не перестали быть богами. Превращение касалось только физической формы, телесного облика и было временным, служило конкретной цели. Христос же стал человеком подлинно и окончательно. Поэтому вместо путешествия или метаморфозы его воплощение было не только потерей статуса или авторитета («смирил себя»), но и гораздо более радикальным логическим или онтологическим изменением формы, изменением самой его сущности, субстанции или внутренней природы, его определения или идентичности, так что мы можем также мыслить его как «алхимическое» (меркуриальное) изменение, например, putrefactio и mortificatio, гниение и разложение. То была смена категорий (Христос перешел из категории Бога в категорию смертного человека).

В нашем фрагменте рассказывается о мощной динамике, о стремительном движении вниз. Воплощение – это не только рождение Христа как человека (Рождество) в смысле одноразового события, как это представляется простому воображению. Оно продолжается и после Его рождения, и в течение всей Его земной жизни, вплоть до смерти. Воплощение – это полный уход в глубины, который завершается только распятием. И даже не только этим распятием как таковым, но только его кульминацией – абсолютной потерей Бога («Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?»), о которой в приведенном отрывке не говорится. Только благодаря этому переживанию, или озарению, кеносис стал абсолютным. Только тогда произошло окончательное освобождение от следов божественности. Пока существовало доверие к Богу-Отцу и вера или надежда на то, что он, Иисус Христос, был Сыном Божьим, Его ребенком, он косвенно все еще обладал своей божественностью, даже если он обладал ею не в себе (так как фактически уже стал только человеком), а в своем другом, Боге, и в своей вере в Него. Полный кеносис включает в себя смерть Бога, потерю «обладания» Богом. Без потери Бога это было бы лишь частичным или символическим «опустошением». И только утратив Бога, человек действительно, безоговорочно становится человеком, не чем иным, как человеком, и испивает эту чашу до дна.

Радикальная динамика кеносиса – это и есть та мысль, то предчувствие, которые раннее христианство оставило всем последующим поколениям для осмысления, для постепенного глубокого понимания и интеграции в сознание.

Крестная смерть Христа вместе с выражаемой ею абсолютной потерей Бога была, кстати, также способом, и способом единственным, которым изречение «Царство Мое не от мира сего» могло быть на самом деле искуплено, сделано истинным и реальным. Легко говорить о Царстве, которое не от мира сего. Но то, что оно не просто идеальное представление в воображении, а реальность, и что оно на самом деле означает и подразумевает, становится ясно только после смерти Христа в этом Его Царстве, символом которого является Его терновый венец. До Его смерти то было лишь в мысли.

Юнг сопротивляется логике этого движения. Он невосприимчив к однозначно вертикальной направленности кеносиса и немедленно заменяет его горизонтальностью оппозиции «добро – зло». «С воплощением картина полностью меняется, поскольку оно означает, что Бог проявляется в форме Человека, сознающего себя и потому не могущего избежать осуждения. Он просто должен назвать одно добром, а другое злом. То, что настоящий дьявол появился только вместе с Христом, – исторический факт… Но, став Человеком, Он [Бог] в то же время становится определенным существом, которое есть это, а не то»[157]. И в том же духе распятие Христа означает для Юнга его подвешенное состояние между противоположностями.

Мы видим, что Юнг не остается в рамках конкретной концепции воплощения, предлагаемой библейским текстом, но привносит в нее постороннюю и неактуальную точку зрения. Он подходит к воплощению со своим багажом. Добро и зло для логики кеносиса становятся нерелевантными. Им нет места в его мысли. В практическом плане, разумеется, верно, что стать человеком – значит стать определенным существом, «которое есть это, а не то» и которому, вероятно, необходимо «называть одно добром, а другое злом». Но зачем об этом говорить? Идея воплощения заключается совсем не в этом. Сами категории не те. Интерес представляет исключительно движение «вниз» и динамика полного самоуничтожения божественной природы.

Несомненно, идея диавола как противника встречается в Новом Завете, но она является остатком широко распространенных представлений современного иудаизма (кумранские рукописи, псевдоэпиграфика и т. д.) и точно не стоит в одном ряду с идеей воплощения/кеносиса, так сказать, не современна ей. При толковании всегда нужно начинать с apex theoriae, «вершины», с сердца, с того места, где идея проявляет себя ярче всего, и уже оттуда судить обо всех отдельных, более периферийных или случайных элементах, которые она также содержит. Они должны оправдывать свое существование в рамках обсуждаемой доктрины (и свое существование в данной конкретной форме) в свете ее вершины и главного принципа. Примечательный момент: в отличие от современных иудейских моделей мышления Новый Завет учит, что могущество сатаны было сломлено Иисусом, и это лишение сатаны власти подчиняется характерному для христианского мышления напряжению «уже да / еще нет». Это – напряженность между логическим и позитивно-фактическим или эмпирическим; или между имплицитным и эксплицитным.

Верно и то, что на всем протяжении Средневековья и даже позже угроза диавола и страх вечного проклятия в аду были сильными (порой чрезвычайно могущественными) факторами в религиозной жизни и верованиях христиан. Хотя эти идеи и страхи являются частью системы верований христианства в том виде, в котором оно исторически существовало и развивалось, они не являются элементами подлинно христианского послания, христианства «в духе и истине». Они выполняли лишь пропедевтическую, воспитательную функцию: в медленном, многовековом процессе они должны были психологически подготовить коллективное сознание к логическим тонкостям собственно христианской идеи. Ужас проклятия был не более чем инструментом, используемым душой, чтобы жестоко, болезненно вытеснить и изгнать разум из его естественного состояния, связанного с воображаемыми представлениями и ожиданиями, вывести душу из ее unio naturalis и ввергнуть сознание в принципиально постприродную конституцию, необходимую для осуществления христианской идеи (как она выражена, например, в «Царство Мое не от мира сего», которая является не воображаемой, а логической или умопостигаемой реальностью, абсолютным отрицанием[158]). Проклятие было вечным, то есть абсолютным, что показывает: несмотря на свою образную форму, оно на самом деле является абстрактной мыслью, мыслью о полном детерминированном отрицании (не о полном уничтожении!). Неодолимый страх перед вечным проклятием был тем психическим (эмоциональным и все еще каким-то образом воображаемым) средством, с помощью которого было реализовано то, что на самом деле является радикальным (психо)логическим отрицанием и снятием (для начала языческо-мифологической, воображаемой) логической формы сознания. Как тотальное отрицание всех естественных надежд оно должно было раз и навсегда перекрыть путь назад к образному способу представления.

Будучи психологами, мы не должны принимать за чистую монету и на веру то, что намеренно производится душой как средство достижения определенной цели. Но Юнг поддается идее диавола. И несмотря на долгое и тщательное изучение алхимии, он к меркуриальному пониманию воплощения не приходит. Но подходит к понятию воплощения со своим диссоциативным моралистическим мышлением. И поэтому, несмотря на собственное методологическое понимание того, что фантазия-образ имеет все необходимое внутри себя и что мы не должны допускать в нее ничего извне, ей не принадлежащее, он нагружает идею воплощения внешним и пагубным для нее.

Противопоставление добра и зла также не является частью проповеди Христа. Напротив, он эту жесткую оппозицию в корне преодолевает. Он сам остается с «мытарями и грешниками»; вопреки Моисееву закону спасает от побития камнями прелюбодейку; в Нагорной проповеди доводит до абсурда идею добра, праведности. В том же духе святой Павел учит, что «все согрешили и лишены славы Божией» (Рим. 3:23). Если все согрешили, то «абсолютная оппозиция» (Юнг) между добром и злом в корне релятивизируется. Уже здесь «достигается момент или поворотный пункт, когда добро и зло начинают релятивизировать себя, сомневаться в себе, и поднимается крик о морали по ту сторону добра и зла, момент или поворотный пункт, который Юнг хочет отложить на более позднее будущее, после XIX столетия Ницше. Очевидно, что нет смысла говорить, что “мир Сына – это мир морального разрыва”»[159], по крайней мере, до тех пор, пока человек остается в рамках основной направленности христианского послания и не привносит, подобно Юнгу, всевозможный внешний материал или не принимает за авторитет то, что люди обычно вкладывают в христианское послание. Christianitas nostra non est christianitas vulgi – Наше христианство – не христианство толпы. Христос как раз преодолевает этот разрыв, он освобождает, отпускает людей от этого «невыразимого конфликта, порожденного двойственностью». «Дерзай, чадо! Прощаются тебе грехи твои» (Мф. 9:2). Христос пришел спасти грешников, а не праведников. На небесах больше радости будет об одном покаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках. Человек simul iustus et peccator, одновременно и праведник, и грешник (Лютер). Нам также рассказывают притчу о блудном сыне, который был безоговорочно прощен отцом. В то же время мы видим, что тень также не отрицается и не проецируется на отдельную фигуру, Антихриста. У Христа нет иллюзий относительно реальности «зла», греха. В подлинно христианской точке зрения – разумеется, в ее объективной логике, а необязательно в реальной практике и установках тех, кто называет себя христианами, – тень априори интегрирована: она осознана и признана.

Прежде всего, в подходе Юнга к христианству есть пять фундаментальных методологических промахов, которые я предлагаю поместить ниже под следующими заголовками: (1) Reductio in primam figuram, (2) регрессия к натуралистическому мышлению, (3) теософия вместо психологии, (4) позитивизм, (5) игнорирование феноменологических данных.