Но довольно об аббате Эжже и наивных предвестниках вопроса о Боге. А что же сегодня?

Выше я уже отмечал, что вопрос опережает сам себя. Другими словами, сознание, которое он выражает, сложнее, чем альтернативы, которые он, как кажется, предлагает. Подчеркивая это, можно даже утверждать, что на самом деле это уже даже не вопрос, по крайней мере, не вопрос для души. И дело тут не в количестве верующих. При этом религиозные распри в мире повсеместно стали издержками ведения бизнеса. Все это так, и также необходимо упомянуть о коммерциализированном «религиозном» содержании духовности в культуре нью-эйдж. Но между тем, как бы то ни было, стало очевидным, что для сознания в целом то, что когда-то имело форму Бога или богов, теперь имеет форму «субъекта» и что Бог больше не является той темой, которой «он» или «она» когда-то были.

Если это так, а я думаю, что это так, то сам вопрос нуждается в корректировке. Это, однако, сложная задача, ведь она подразумевает отрицание. Чтобы полностью соответствовать современности, наш вопрос должен быть сформулирован как поствопрос. Я не предлагаю здесь заниматься поствысказываниями. Напротив, мы можем сразу отказаться от этого термина. Все, что нужно, – это услышать, как вопрос, как бы он ни надеялся на ответ, разрушает свою невинность уже тем, что его вообще можно задать.

В конце первой части я писал о чувстве вины, которое охватило меня, когда, услышав вопрос «Верите ли вы в Бога?», я подумал о том, «насколько, вероятно, неточным и сложным выйдет мой ответ, пусть и на такой вопрос, на который я, будучи юнгианским аналитиком, вроде как мог бы дать искренний и утвердительный ответ». Но теперь я вижу, что это чувство может возникнуть как актуализация самого вопроса. Вопрос о Боге – это вопрос, который ставит под сомнение все самое важное. Это масштабность сродни той, о которой писал Гегель, определяя философию как свой собственный век, постигнутый в мысли. Так вот, в чем имманентно состоит вопрос о Боге?

Спекулятивно переформулированный, наш вопрос звучит так: живя в то время, для которого смерть Бога уже давно стала банальностью, что значит быть готовым к вызову, который бросает вопрос о Боге тем, что он больше не задается?

Этот вопрос в современной постановке затрагивают два текста Гигериха. Первый из них, из «Логической жизни души», мы приводим ради диалектического разворота, который он совершает по отношению к фигуре deus absconditus и лозунгу «Бог умер»:

В теологии и философии (особенно в наш век) много говорилось о deus absconditus, скрытом Боге в противоположность Богу явленному. Можно сказать, что высшая форма deus absconditus – это Бог, о котором говорят: «Бог умер». Но, возможно, deus absconditus – это в большей степени артефакт, чем подлинный опыт. Может быть, идея deus absconditus – не более чем зеркальное отражение homo absconditus. Может быть, этот образ Бога и есть тот образ, в котором современный человек может познать себя, может познать свое самоопределение, тот логический статус, в котором он себя утвердил, а именно как в глубине своего Бытия абстрагировавшийся от мира, хотя, казалось бы, все еще живущий в этом мире. Быть может, «Бог умер» говорят вовсе не о Боге, а о человеке? Быть может, человек «умер», потому что он забыл о своей человечности и вместо этого определил себя функционально в прямом смысле слова, как функционирующую машину (пусть даже очень сложную) и потому что он, похоже, видит свою высшую цель в том, чтобы все больше и больше уподобляться машинам, роботам и автоматам, которыми он себя окружает? И может ли быть так, что «Бог умер» – это не теоретическое озарение или тезис, а непроизвольное самовыражение?[133]

В этом отрывке Гигерих не пытается опровергнуть идею «Бог умер». Это также не способ реализации стратегии, направленной на то, чтобы в конце концов снова обрести Бога. Скорее речь идет о том, чтобы подчеркнуть специфичность ситуации, в которой «то, что раньше рассматривалось как некий нуминозный Другой, объективно воспринимается душой как часть ее собственного само-отношения», так что «для современной души Бог стал невозможен…»[134]. Здесь очень важно понять – и это будет равносильно решению проблемы homo absconditus, метко подчеркнутой Гигерихом, – что идеи deus absconditus и «Бог умер» отнюдь не свидетельствуют, что мы лишены истины, но отражают радикальное изменение формы в своей логике и в самом устройстве. Включив в свой синтаксис прежнее семантическое содержание «Бог», сознание отныне становится более эксплицитно продуктивным по отношению к истине. В одной из своих ранних работ Гигерих тематизировал этот момент логической жизни души как «Конец смысла и рождение человека». Речь идет о рождении человека из мифологического способа существования в мире и о том, что душа больше не предстает перед ним как божественное иное. Для рожденного человека истина больше не воспринимается как непосредственность его погружения в природу и традицию. Его отношение ко всему этому теперь прервано, отражено. Оно стало историческим. Оно также недоступно ему эмпирически, через якобы сырой, спонтанный опыт, исходящий из его внутреннего мира. Ибо он знает, что нет ничего «сырого» и «спонтанного» – это лишь то, как все представлялось более наивному сознанию, не осознававшему себя. Нет, истина теперь должна быть порождена заново нашим выходом вперед и проявлением присутствия, даже если это означает подвергнуть себя отрицаниям, которые снова и снова атакуют нас на краю бездны раскола мира.

Второй текст (и на нем мы закончим) касается душепорождающего характера, которым сознание, теперь уже осознающее себя, обладает по отношению к душе и ее истинам. Гигерих пишет:

Когда я «лишь это», я лишен высших порядков, даже без мифологических облачений наделенного (природой или Творцом) «достоинства человека» или «неотъемлемых прав человека», этих раздутых современных идей. Я не могу греться в сиянии вечной истины, абсолютного идеала или высших ценностей, которые были бы в моем распоряжении. Ничего подобного мне не открылось и не предъявило себя. И все же это ни в коем случае не означает, что «все можно». [В «Братьях Карамазовых» Иван заявляет, что если Бог умер, то все дозволено. – Г. М.]. Я не лишен истины, норм, ценностей. Но они, напротив, получают свой авторитет и реальность только от того, что я есть и отстаиваю их. В этом смысле они принципиально условны, субъективны: человеческие, слишком человеческие; нет никакой существенной разницы между тем, что мне нравится эта еда, или искусство, или музыка, и тем, что мне не нравится. Объективность им придает тот объективный факт, что я такой, какой есть. В «Прологе» к «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям» Юнг писал о своей жизни: «Правда это или нет – не важно. Важно лишь, что это моя сказка, моя правда».

Далее Гигерих добавляет:

Определенные вещи, взгляды, возможные модели поведения и т. д. оказываются несовместимыми с тем, кто и как я есть. Это единственное «доказательство», которое я могу предложить в подтверждение своих истин. На этом я стою и не могу поступить иначе.

И еще вот что:

Чтобы обрести свою истину, я должен воспринимать себя, говоря алхимическим языком, как homo totus и наблюдать, сосредоточившись на логосе как душе моего мира, мои искренние ответы[135].

Юнгианский анализ post mortem dei. Причина такого названия теперь полностью раскрыта. Отзываясь на работу Гигериха, я вспомнил случаи, когда мне задавали вопрос о Боге (при этом я помнил о том, что Юнг характеризует настоящее как «эпоху смерти и исчезновения Бога»), и на этих страницах я попытался сформулировать свой ответ. И вот теперь я могу изложить его в паре строк: только благодаря тому, что мы думаем о смерти Бога здесь, на краю пропасти раскола мира, рождение человека, а вместе с ним и задача становления Самости (я имею в виду достижение психологией формы Самости в отличие от вашего или моего отношения к Самости по модели отношения к Богу!), действительно обретает силу. С Юнгом, против Юнга, сверх Юнга: я – «лишь это», а значит, все-таки индивидуация.