При таком подходе к вопросу «Верите ли вы в Бога?» главное, что следует иметь в виду, – это то, что нас интересует психология самого вопроса, а не психология пациента или аналитика в персоналистическом смысле. Разумеется, при этом не следует игнорировать тот факт, что в постановке вопроса может присутствовать любое количество смыслов, интересов и тревог на уровне эго. Например, пациент может задаваться вопросом, будет ли помощь, за которой он обращается, совместима с его религиозными ценностями. Или, возможно, вопрос свидетельствует о переносе, то есть о том, что пациент воспринимает аналитика по модели более ранней фигуры в своей жизни, чьим убеждениям он подчинялся. Есть также вероятность, что его пугает тот околорелигиозный ореол, который юнгианская психология, по крайней мере в некоторых кругах, создает, и он сомневается, стоит ли ему в такую терапию ввязываться. И в дополнение к этим нескольким возможностям существует, вероятно, целый ряд других, с которыми придется иметь дело в рамках рутинной аналитической работы. Но для наших целей здесь важно прояснить, что существует разница – для Гигериха это пример того, что он называет «психологической разницей» – между психологией в смысле интересов, мотивов, чувств и т. д. пациента и(или) аналитика и душевной психологией вопроса как такового.

Юнг, конечно же, тоже проводил такое различие. Однако он был склонен умалять его в угоду терапевтическим задачам, как мы уже отмечали во второй части. Парадоксальным образом он пренебрегал вопросом о Боге и в то же время собирал все возможные опытные доказательства для поддержки богобоязненного и исполненного духа мировосприятия – своего, своих читателей и своих пациентов. Достаточно вспомнить его знаменитое высказывание из письма 1945 года, в котором он заявляет, что «основной фокус моей работы направлен не на лечение неврозов, а скорее на приближение к нуминозному. Но дело в том, что подход к нуминозному – это настоящая терапия, и в той мере, в какой вы достигаете нуминозного опыта, вы освобождаетесь от проклятия патологии»[119].

Я не хочу оспаривать возможную значимость переживаний, которые приходят сами собой и которые Юнг, заимствуя термин Рудольфа Отто, назвал «нуминозными» (хотя они уже, вероятно, стали рутиной, шаблоном юнгианского анализа). Скорее речь идет о следующем: предположив, что эмпирическое знание о духовном опыте просто превосходит вопрос о Боге, он совершает petito principii по отношению к нему и в то же время не рассматривает, что может включать в себя сам вопрос как высказывание души.

Здесь речь идет о склонности Юнга недостаточно дифференцировать событийный характер переживания и интерпретационный характер значения. В юнгианских кругах регулярно встречается мнение, что переживания наделены душевным смыслом просто в силу их интенсивности. Но здесь я бы возразил, что если сомневающемуся Фоме было достаточно вложить руку в ребра воскресшего Христа (Ин. 20:24–29), то аналитикам, когда они имеют дело с образом, недостаточно измерить собственный пульс. И это происходит даже тогда, когда мы имеем дело с образами и аффектами, объединившимися в то, что было названо самооценивающим опытом. Давно осознав, что всякое восприятие есть апперцепция, мы тем более остро ставим вопрос об их интерпретации, вопрос об их истинности.

Во второй части мы вскользь упомянули строки из Первого послания Иоанна (4:1) об испытании духов и задались вопросом, от Бога ли они. Этот вариант вопроса «Верите ли вы в Бога?» обойти невозможно. Образы и переживания, какими бы самоценными и нуминозными они ни были, в то же время, в момент, который можно назвать анимусным, подвергаются тому инквизиционному суду души, который был безвозвратно учрежден для нас сознанием, осознавшим себя. И в связи с этим мне вспоминается одно высказывание Юнга, которое вносит коррективы в его обычное утверждение о том, что к психике можно подойти только в анимусном ключе натуралистического наблюдателя и ученого-эмпирика. «Я вижу, – писал он Э. А. Беннету, – что вы понимаете под научным обоснованием нечто вроде химического или физического доказательства. Но как быть с доказательствами в суде? Понятие научного доказательства там едва ли применимо, и все же суд располагает доказательствами, достаточными для того, чтобы отрубить человеку голову, а это значит гораздо больше, чем простая универсальность символа. Я думаю, что существует такое понятие, как соизмеримость доказательств»[120].

Вот важнейший момент. Непосредственная психология, эмпирические данные опыта Юнга оказываются в своего рода герменевтическом круге, как в судебном процессе или судилище над ересью. Или даже как в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: православное благочестие (Алеша), отказ от веры в существование Бога и бессмертие души (Иван), суд над убийцей (Дмитрий) – все это единый сплав, и в то же время это история, в которой возвращение Христа-чудотворца воспринимается в штыки великим инквизитором за падение ниже уровня сознания, достигнутого Церковью за многие века ее существования.