Солидаризируясь с Гигерихом, я только что охарактеризовал перекладывание психологией своих задач по индивидуации на индивида как пример того, как психология «низводит откровение до человеческого уровня». Завершая эти размышления, давайте вкратце рассмотрим альтернативу: психология распознает в самих тенях, которые ей грозят, «долгожданного друга своей души… и заставляет [свою] жизнь влиться в большую жизнь…».

Юнг, как мы знаем, создал миниатюрную версию психологического различия во внутреннем пространстве индивида как его vis-à-vis с Бого-образом в процессе индивидуации. Названный Гигерихом «логической жизнью души», процесс индивидуации нашей психологии подразумевает самосозидание и перетекание психологии в то грандиозное ее понимание, которое возникает, когда психологическое различие (и опосредующие его отрицания) понимается в самом радикальном смысле как различие между психологическим сознанием, с одной стороны, и психологиями людей – с другой, или опять-таки между методологической позицией подлинно психологической психологии и процессом индивидуации отдельных людей.

Но как, спрашивается, следует понимать этот поворот, когда отрицания, которые Юнг воспринимал так буквально и от которых пытался избавиться терапевтически, могут быть поняты как посредники более радикального чувства психологического различия, а вместе с ним и еще большей концепции психологии и души?

Гигерих утверждает, что «…психология начинается там, где любой феномен (будь то физический или психический, “реальный” или фантастический образ) интериоризируется абсолютно отрицательно в себя, и я нахожу себя в его внутренней бесконечности. Именно это и нужно; психологию нельзя получить за меньшее»[107]. Подчеркивая это, он заявляет в другом отрывке, что «то, что сначала кажется содержанием [или объектом] сознания, на самом деле является семенем того, что хочет стать новой формой сознания»[108].

В связи с этими высказываниями и с помощью еще нескольких цитат Гигериха нетрудно показать, как призраки отрицания, которые так беспокоили Юнга, могут быть абсолютно негативно интериоризированы в себя, и тогда раскрывается их характер как новой формы сознания и начальной точки подлинной психологии. Возьмем, к примеру, тот страх души, который был назван Юнгом «уничтожением человеческой личности». При рассмотрении в качестве внутреннего Другого и абсолютного отрицания, интериоризированного в себя, эта пугающая перспектива оказывается продуктивной, но не для процесса индивидуации, который Юнг хотел бы стимулировать, а для неотъемлемой черты подлинно психологической позиции – отрицания эго. Как объясняет Гигерих:

[Психологическая мысль] должна быть отрицанием эго, и психолог (конечно, только в той мере, в какой он действительно является психологом и рассуждает как психолог) должен говорить как тот, кто давно умер как эго-личность. Искусство психологического дискурса заключается в том, чтобы говорить как тот, кто уже умер[109].

Из этого отрывка видно, что личность не уничтожается. Напротив, будучи снятой вышеприведенной мыслью Гигериха, «уничтожение личности» оказывается лишь первой непосредственностью психологического сознания и методологической позиции, в которой эго-личности (которая, как мы знаем, является главным заказчиком заблуждений Прекрасной Души) нет места, а «понятие души логически освобождается от привязки к понятию человека»[110].

Юнг высказал еще одно опасение. Оно было связано с диссоциативной патологией, действующей на коллективном уровне, то есть с неврозом нашего времени, который он называл «расколом нашего мира». Раскрывая внутреннюю безграничность описываемого явления, Гигерих утверждает:

Невроз – это вовсе не простой факт раскола. Все гораздо сложнее. Невротическая диссоциация – это разъединение плюс его отрицание. <…> Другими словами, невротическая диссоциация состоит в отрицании самой себя (диссоциации) и, следовательно, в настойчивом требовании, чтобы каждая из диссоциированных частичных истин была полной истиной. Поэтому «лечение» невроза не может состоять в том, чтобы избавить нас от разобщенности и сделать нас снова «целыми» в этом смысле. Допущение такого рода непросто наивно: однобокое настаивание на гармонии и непротиворечивости личности как раз и является причиной невроза. Не раскол, а идеал недиалектического единства – вот что стоит за неврозом[111].

Хотя невроз, разъединение, диссоциация, разрыв и расщепление обычно рассматриваются как просто содержание сознания, Гигерих утверждает, что в наше время они имеют всеобъемлющий, объективный характер. Будучи показателем той раны, которую сознание наносит само себе, осознавая себя, они должны стать преобладающей формы сознания в целом. Гигерих замечает:

Если психология (как теория или сознание) не предполагает разделения себя, она неизбежно должна проецировать такое разделение вовне [так, чтобы оно стало просто задачей индивида. – Г. М.]. Нет, излечение невроза состоит в излечении сознания, зацикленного на непрерывности, единстве, положительности, самоидентичности; оно состоит в том, чтобы позволить расколу вернуться в сознание и проникнуть в логическую форму его устройства, чтобы сознание смогло найти разобщенности (в нас самих, в мире, в жизни), а также помогло отдельным разобщенным истинам обрести их законные места…[112]

Остается только включить в сферу этих размышлений «разрушение образа Бога». Угроза такого разрушения стала краеугольным камнем юнговской терапии, направленной на возрождение отношений с Бого-образом путем усиления и интерпретации всех образов как Бого-образов. Не в состоянии увидеть разрушение этого образа, который он точно описал как дело рук самой души, и позволить разрыву, который оно выражает, дойти до сознания, в Красной книге он написал: «Бог – это образ, и те, кто поклоняется ему, должны поклоняться ему в образе высшего смысла»[113]. Но эта строка была сформулирована в то время, когда смерть Бога, которая уже произошла при зарождении христианства, была возведена Ницше и другими в квадрат, так что сознание в целом уже давно освободилось от необходимости иметь форму Бога. Юнг, однако, не мог смириться с пустым гробом, в который превратилась его эпоха. И в противовес этому он воскресил и восстановил многих декоративных и терапевтических богов.

Задача подлинной психологии должна была бы заключаться в прямо противоположном. Душевно осмыслить «разрушение Бого-образа», не поддаваясь ни юнговскому теософствованию, ни нигилизму Ницше, то есть позволить кенотическому принципу идеи смерти Бога проникнуть в сознание так, чтобы душа, освободившись от божественного облачения, подобающего ей в прежние времена, смогла достичь нового определения себя вне церкви, post mortem Dei.

⁂

Так с чем же мы остаемся? Отбросив позитивизм юнговской психологии, с чем мы остаемся? С новой способностью быть с тем ничто, которое видит все? Сознанием, способным мыслить разрывами, а не просто зашивать их синкретической путаницей образов, мифов и смыслов?

Ссылаясь на посетившее Августина озарение, Юнг признает, что блаженный мыслитель «постиг великую истину, а именно, что каждая духовная истина постепенно превращается в нечто материальное, становясь не более чем инструментом в руках человека». Делая из этого вывод, он продолжает: «Как следствие, человек едва ли может удержаться от того, чтобы увидеть в себе познающего, даже творца с поистине безграничными возможностями»[114]. Если пойти дальше, чем мог бы предположить Юнг, опасавшийся разрушения[115], то можно спросить, возможно ли, чтобы величайшая из всех духовных истин, Бог, стала чем-то материальным (или методологическим), «инструментом в руках человека»?

Хорошо передает суть этого средства создания души отрывок из работы Гигериха «Разрыв, или Психология и религия». Перед нами методологическая позиция или аналитическая установка подлинно психологической психологии. Гигерих пишет:

Нам нужно научиться выдерживать пустоту наших рук. Отсутствие образов. Отсутствие символов. Никакого смысла. Без богов, без религии. Ибо разве не пустая рука, и только пустая рука, может быть наполнена? Пока мы цепляемся за религиозные традиции, мы претендуем на обладание чем-то. Тем самым мы препятствуем приходу того, что может прийти, если вообще может, только как свободный дар реального мира. И является оно к тому, кто готов принять, потому что у него ничего нет по собственной воле. Это дар тому, кто больше не будет с ложной скромностью осуждать нашу нищету как нигилизм, но осознает ее как присутствие неизвестного будущего[116].