Вернемся в послевоенный мир. Когда проблемы с трудоустройством привели меня в ряды безработных, а блестящие литературные успехи радовали, но не приносили денег, у нас с родителями несколько охладились отношения. Какое-то время мы с Гертрудой жили на первом этаже того же двухэтажного дома, что и мои родители. Не самый удобный вариант, и мне не нравилось обитать рядом с кондитерской. Впоследствии, когда в 1948 году нам с Гертрудой сообщили, что для нас доступна квартира в новом современном жилом комплексе Стейвесант-таун, мы переехали в Манхэттен. Но родители переживали это тяжело и сильно на меня обиделись. Разумеется, ненадолго.

Даже если бы отец знал, что я неудачник, и с тяжелым сердцем махнул на меня рукой после всех неоправданных ожиданий, у него оставался второй шанс – мой младший брат Стэнли. (Во взрослой жизни брат решил сократить имя до Стэна, и я уважаю его желание.)

Стэн появился на свет 25 июля 1929 года – первый член нашей семьи, родившийся в Соединенных Штатах. Из-за беременности матери, а потом из-за того, что она ухаживала за новорожденным, мне пришлось взять на себя работу в кондитерской. Я тоже немало времени заботился о Стэне – кормил его из бутылочки и катал в коляске. В результате теперь кажется, что Стэн скорее мой ребенок, чем мамин, и я по сей день путаю его со своим настоящим сыном Дэвидом, называя их именами друг друга.

Стэн рос хорошим мальчиком. Всегда слушался старших и не спорил. Большое облегчение для родителей после меня (с моим острым языком) и Марсии (с ее непокорным характером). Для меня загадка, почему любимцем матери всегда оставался я, доставлявший больше всего неприятностей, хотя Стэн всегда вел себя хорошо.

Понятное дело, женщины, согласно романтической традиции, всегда выбирают очаровательных плутов и не глядят в сторону приличных бедолаг, но сомневаюсь, что это подходит к нашему случаю. Все-таки я старший, первенец, и в два года чуть не умер во время эпидемии пневмонии, выкосившей детей нашей деревни и пощадившей только меня одного, по словам матери. Главное, что выжил я только благодаря ее отчаянному и усердному уходу, днем и ночью – она не спала и почти не ела, чем (как она верит) меня и спасла. Ничего удивительного, что после такого я стал для нее вдвое и втрое важнее. И все-таки, по справедливости, любимчиком заслужил стать Стэн – как ее, так и всеобщим.

Когда я переехал в Филадельфию, мои обязанности по дому перешли к Стэну. Тогда ему не исполнилось и тринадцати, но я на этот счет не переживал. Мне в его положении было всего девять, а Стэн сильнее (полагаю, его лучше кормили в Штатах, чем меня – в России) и проворнее меня. Например, он научился ездить на велосипеде, как только забрался на седло, а я до сих пор это не освоил.

Стэн хорошо учился. Сперва в Старшей технической школе Бруклина, потом в Нью-Йоркском университете и, наконец, в Колумбийской школе журналистики.

В 1949-м – в мой черный год – Стэн был в колледже. Я заглянул к отцу, и он мне признался, что ему трудно заработать на оплату учебы. Что ж, может, у меня дела шли не лучшим образом, но я все-таки не разорился – и не хотел, чтобы отец наскребал последнее, и уж тем более не хотел, чтобы Стэн бросил колледж. И тогда я сказал:

– Ничего, пап. Я заплачу.

Тут отец помрачнел и ответил:

– Еще не пришел тот день, когда мне придется просить деньги у собственных детей.

Он уперся и заплатил за университет сам.

Пару недель назад, думая над этой главой, я раскопал это воспоминание, пересказал Джанет и возмутился:

– Послушать моего отца, – сказал я, – так можно подумать, будто я плохой сын, который пожалеет для него денег или выставит все, будто он пришел ко мне с протянутой рукой. Напротив. Я бы с радостью заплатил и еще бы считал, что остался должен за все, что он для меня сделал. Как же он этого не понял?

А Джанет ответила:

– Но, Айзек, ты ведь и сам такой же. Вот ты бы взял деньги у своих детей?

– Это другое дело. У меня же есть гордость, – нахмурился я. Тут она расхохоталась и велела так все и записать.

– Зачем? – спросил я.

– Твои читатели поймут, зачем, – ответила она.

Когда Стэн еще учился в школе, он участвовал во внеклассных занятиях. (То ли работы в кондитерской стало меньше, то ли Стэн любил рисковать сильнее меня.) Он занимался школьной газетой, а к окончанию колледжа стал соредактором студенческой газеты. Так он нашел свое призвание и решил стать журналистом. В конце концов он устроился в Newsday – газету Лонг-Айленда – и там благодаря собственному труду поднялся до позиции всеми любимого вице-президента, руководящего редакцией.

Стэн – хороший человек в старомодном смысле этого слова: честный, этичный, добрый, надежный. Однажды он сказал, что я трудолюбив, продуктивен, строг во взглядах и увлечен своей работой, а значит, мне достались все самые непривлекательные добродетели. Что ж, зато у Стэна самые привлекательные – и, собственно, его все любят. Даже его брат (причем взаимно). Раньше я шутил, что я, может, и гениальный брат, зато он – хороший брат, и это не такая уж и шутка.

Могу привести конкретные примеры его доброты. Из-за фамилии он вечно находится в тени. Люди постоянно спрашивают его при знакомстве: «Вы не родственник Айзека Азимова?» Он не теряет самообладания и терпеливо отвечает: «Да, он мой брат». И не дает этому отравить наши отношения, за что я ему бесконечно благодарен. Я бы на его месте не выдержал, и это бы стало вечным источником раздоров между нами. Но в том-то и дело. Он – хороший брат.

В 1950-х он познакомился с Рут, прелестной красавицей в разводе, которой тут же сделал предложение (хотя при знакомстве она первым делом спросила, не родственник ли он мне). Они поженились и с тех пор живут в гармонии.

У них есть сын Эрик и дочь Нанетт – оба, последовав примеру отца, стали журналистами. (Еще у Рут есть сын от предыдущего брака Дэниел, и Стэн его усыновил, так что теперь он Дэниел Азимов. Он математик.)

Возможно, то, что дети пошли по стопам Стэна, свидетельствует о его успешности как отца. Иногда я вздыхаю с сожалением, что мои дети не последовали моему примеру, но это, конечно, глупость. Зачем им это надо?

Моя дочь Робин в двенадцать лет сочинила по своей инициативе рассказ и показала мне. Я изумился. Мне казалось, это лучше, чем в ее возрасте написал бы я.

– Робин, – сказал я, – если тебе хочется, то, пожалуйста, пиши, не бросай. Я помогу, чем смогу, а когда придет время, постараюсь открыть для тебя все двери.

– О нет, – сказала Робин. – Я не хочу жить как ты.

– В каком смысле?

– Работа. Работа. Работа. Я так не хочу.

– Писатели не обязаны все время работать-работать-работать, – сказал я. – Так делаю только я. А ты можешь писать, только когда захочешь.

– Нет, – сказала она. – Не буду рисковать.

И не стала.

Ну, может, и к лучшему. Много лет спустя, когда ей пришлось написать служебную записку по работе, она все черкала и переделывала, черкала и переделывала, как и все нормальные люди. Наконец бросила ручку и патетически воскликнула:

– Кто бы мог поверить, что я дочь своего отца?