Может показаться, что если прервешь работу над докторской диссертацией на несколько лет, то уже никогда к ней не вернешься. Должен признаться, меня и самого посещали эти горестные мысли – что тоже стало небольшим аргументом против работы в Филадельфии. Один мой одногруппник даже был уверен, что я не вернусь в университет – не столько из-за работы, сколько из-за запланированной свадьбы. Он считал, что семейные обязанности переведут мою жизнь в другую, более бытовую колею.

Перерыв, вызванный войной, работой на NAES и службой в армии, растянулся на четыре с половиной года. К счастью, у моего брака еще не появились осложнения в виде детей, и я твердо решил, что не брошу диссертацию. Так в сентябре 1946 года я явился в Колумбийский с твердой готовностью продолжать. Профессор Доусон все еще там работал, хорошо меня помнил и искренне обрадовался моему возвращению.

Но нельзя войти в одну реку дважды. Все уже изменилось. Я был на четыре года старше, на четыре года больше разочарован в науке, на четыре года увереннее, что не гожусь для научных исследований. Хуже всего, что за время моего отсутствия в химии после применения квантовой механики произошла революция – в основном благодаря трудам великого Лайнуса Полинга.

Я отстал от времени и с ужасом обнаружил, что химия уже превратилась для меня в тарабарщину. К счастью, все курсы я прошел до отъезда в Филадельфию и не было необходимости заниматься чем-то кроме исследований. Невероятная удача, потому что теперь я бы вряд ли сумел сдать хоть один курс.

Очередной этап моего упадка. Не просто посредственный студент, а обреченный на провал.

И все-таки что-то хорошее во время работы над докторской случилось – то, в чем сквозили отголоски грядущих событий.

В обязанности докторантуры входил семинар по моей теме исследований. (Я занимался кинетикой, то есть скоростью действия, одного малоизвестного энзима.)

Я посещал такие семинары моих коллег, и обычно они оборачивались полным провалом. Обычно у того, кто их вел (пусть даже отличного химика), не было особых талантов устного изложения. Более того, специфическую тему непросто понять без обстоятельного серьезного объяснения, которое мог предоставить только он. А публика, по опыту зная, что перестанет понимать после первых пяти слов, готовилась к мучениям и приходила лишь по необходимости.

Я же взялся за дело с воодушевлением. Меня радовало, что тут не требовалось ничего делать руками. Не надо было переживать о поломках оборудования или таинственных ошибках в экспериментах.

Но это далеко не все. Мне не терпелось выступить – и, если честно, я сам не знаю, почему. У меня не было никакого опыта публичных выступлений, а они обычно считаются главным испытанием уверенности в себе, камнем преткновения даже для самых отважных. Есть люди, которые скорее готовы встретиться с разъяренным носорогом, чем с мирной сонной аудиторией. На трибуне чувствуешь себя уязвимым со всех сторон. Всегда есть шанс прилюдно облажаться. Я и сам не знаю, почему меня не коснулось это крайне распространенное чувство.

Придя в кабинет задолго до семинара, я исписал огромную доску математическими и химическими уравнениями, чтобы не пришлось прерывать размеренный монолог. (С чего я взял, что так надо? Могу только предположить, что подсказало некое чутье. Как у меня есть почти врожденное понимание основ писательства, благодаря которому я начал уже в одиннадцать лет, так и, похоже, есть почти врожденное понимание азов публичных выступлений.)

Конечно, когда публика собралась и увидела уравнения, от нее повеяло ощутимым шоком и тревожной неуверенностью. Уверен, все подумали, что ничего не поймут. Но я поднял руки и с полной уверенностью сказал: «Просто слушайте, что я говорю, и все будет прозрачно, как горное озеро».

Откуда я это знал? Это явно пример наглой самоуверенности, больше присущей мне в школе, чем не в годы угрюмого разочарования в своих способностях, начавшиеся с колледжа.

Но дело в том, что этого я еще никогда не пробовал. У меня еще не было случая разочароваться в выступлениях, и я грыз удила от желания испытать себя.

И ведь сработало! Никаких страхов, никаких бабочек в животе. Я говорил легко и плавно с самого начала (лекторы на семинарах так делали редко – они сразу нервно окунались в свои хитросплетения, возможно, чтобы продемонстрировать эрудицию). Я шел уравнение за уравнением, понятно объясняя каждое по ходу дела.

Публика в конце выглядела воодушевленной, а профессор Доусон кому-то сказал (и это тут же передали мне), что это самая понятная лекция, которую он слышал.

Так я впервые выступил перед публикой с формальной часовой речью. Новая возможность сделать что-то подобное появилась лишь через несколько лет – даже планов или идей по этому поводу у меня не возникало. И все-таки с того дня я знал, что могу без труда выступать перед людьми.

Тут встает интересный вопрос. Очевидно, у меня был талант к публичным выступлениям – долгое время он оставался скрытым. Просто не подворачивалось случая его проявить. Когда в возрасте двадцати семи лет мне представилась подходящая возможность, я блеснул ораторским мастерством.

Предположим, это произошло бы раньше. В каком возрасте я бы мог произнести речь без проблем? Этого я, конечно, не знаю. Или, предположим, такая возможность представилась бы гораздо позже или вовсе никогда. Можно ли допустить, что я за всю жизнь так и не узнал бы, что отлично выступаю на публику?

Вполне вероятно.

Это заставляет задуматься. Может быть, у меня есть и другие таланты, проявить которые было бы интересно и полезно, но повода для этого никогда не возникало? Не знаю.

Раз уж на то пошло, это касается всех. Кто знает, какие нереализованные таланты дремлют в каждом человеке и как много мы теряем из-за того, что они так и не задействуются?

Во время исследовательской работы случилось еще одно неожиданное открытие.

Я сидел за столом, готовил материалы для сегодняшнего эксперимента и страдал из-за надвигающихся сроков сдачи докторской диссертации. Это очень стандартизированный документ. Железные правила требуют придерживаться строгого и неестественного (а иногда даже дурацкого) стиля, чего мне, конечно же, делать не хотелось.

Тогда меня осенила дерзкая идея в духе Пака[53]: если написать пародию на докторскую диссертацию, возможно, она меня приободрит и поможет взяться за настоящую с воодушевлением.

Я как раз работал с крошечными перистыми кристаллами быстрорастворимого в воде соединения под названием катехол. Когда я бросил кристаллы в воду, они растворились, едва коснувшись поверхности. Я спросил себя: «А если бы они растворились за долю секунды до контакта. Что тогда?»

В результате я с максимальным занудством написал псевдо-диссертацию о соединении, которое растворяется за 1,12 секунды до контакта с водой. И назвал ее «Эндохронические свойства тиометилина после повторной возгонки».

Я прислал ее Кэмпбеллу, ему понравилось, он был не против время от времени печатать пародийные статьи. Я заметил, что она выйдет примерно тогда же, когда я буду сдавать свои решающие устные экзамены, и предупредил, чтобы Кэмпбелл выпустил ее под псевдонимом.

Она вышла в мартовском ASF 1948-го, и Кэмпбелл забыл про псевдоним. Вот текст, а вот «Айзек Азимов» большими буквами, и, естественно, о публикации прознал весь химический факультет Колумбийского университета – номер пошел по рукам.

Мне поплохело. Я знал, что будет дальше. Как бы я ни сдал устные экзамены, мне откажут на основании личной непригодности. Столько лет, столько лет, и я окажусь не у дел из-за давнего-предавнего преступления – непочтительности к начальству.

Но получилось совсем наоборот. Когда профессора пропустили меня через ад экзаменов, профессор Ральф Хэлфорд задал последний вопрос:

– Мистер Азимов, что вы можете нам рассказать о термодинамических свойствах тиотимолина после повторной возгонки?

Я истерически расхохотался, потому что знал: надо мной бы не подшучивали, если бы хотели завалить, – и оказался прав. Я успешно сдал, и они выходили из кабинета один за другим, пожимая мне руку, и говорили: «Поздравляем, доктор Азимов».

Это было 20 мая 1948 года. Мне исполнилось двадцать восемь лет. К сожалению, четыре года я потерял из-за Второй мировой, а то мог бы получить степень еще в двадцать четыре и сохранить капельку своей исключительности – до смешного глупая мысль с учетом бессчетных миллионов людей, у которых война забрала куда больше, чем просто четыре года.

Выпускная церемония прошла 2 июня, но я отказался посетить ее формально, потому что не одобрял эту средневековую бутафорию. Впрочем, я все же присутствовал в зале с отцом, который чрезвычайно огорчился, что я не стою на сцене в академической мантии. Но он хотя бы дожил до того момента, когда я стал доктором, пускай и не таким, каким хотелось ему.