Раз уж я заговорил о своих особенностях в отношении фобий, можно заодно упомянуть еще одно легкое состояние, доставляющее мне неудобства. Это клаустрофилия, или любовь к замкнутым пространствам.

Давайте расскажу, как я узнал о нем. Время от времени я ходил с Гертрудой в магазин. (Ненавижу магазины, и мне нельзя доверить даже покупку собственной одежды, поэтому Гертруда присматривала за мной, а заодно выбирала вещи и для себя.)

Пока мы шли по магазину, я разглядывал витрины вокруг и обнаружил, что мне особенно интересны стенды с мебелью.

В магазинах выставляли образцы спален или гостиных. Мне они казались необыкновенно привлекательными, теплыми и дружелюбными. И нравились мне как будто даже больше обычных комнат в моей квартире или у моих друзей.

Но почему? Мои комнаты нормально обставлены и не особенно отличались от представленных в магазине вариантов интерьера. Я бился над этой загадкой и однажды, разглядывая очередную комнату-образец с обычным желанием в ней поселиться, наконец увидел разницу.

Там не было окон. Комнату заливал только теплый искусственный свет. Никаких резких солнечных лучей.

И вдруг я понял о себе то, о чем раньше не задумывался. Когда наша семья владела одной из кондитерских, жили мы в квартире, расположенной этажом выше. В подсобке кондитерской от предыдущих хозяев остались плита и другие кухонные принадлежности – раньше там находилась закусочная. Родители ее прикрыли, но я частенько обедал в той комнатушке.

Я любил ее намного больше, чем нашу кухню наверху. Узнав о своей клаустрофилии, я вспомнил и о том, что в комнатушке не было окон и даже среди бела дня я обедал там при свете электрической лампочки.

В метро в те дни стояли лотки с газетами, журналами и конфетами. На ночь их деревянные ставни запирались, и до утреннего часа пик они напоминали закрытые ящики.

Когда-то мне хотелось иметь такой лоток, и я фантазировал, как после работы останусь внутри с электрической лампочкой. Тогда я смогу читать любые журналы – в полном уединении и отрешенности, – время от времени слушая рокот поезда. (Такие земные проблемы, как походы в туалет посреди ночи, мне в голову не приходили.)

У меня не острый случай клаустрофилии. Я предпочитаю замкнутые пространства, но отлично чувствую себя в залитых солнечным светом комнатах и на открытом пространстве. У меня нет ни намека на агорафобию (боязнь открытых пространств), хотя, пожалуй, я лучше пройдусь по каньонам Манхэттена с нависающими небоскребами, чем по Центральному парку.

Моя клаустрофилия проявляется в кабинете, где я никогда не поднимаю шторы и работаю только при искусственном освещении, даже если на улице светло и солнечно. Более того, печатная машинка всегда стоит так, чтобы я, сидя за ней, смотрел в пустую стену без окон.

Сейчас текстовый процессор находится в нашей гостиной, залитой солнечным светом, потому что мы здесь никогда не закрываем шторы. И все же, хоть в комнате и светло, я включаю люстру.

Однажды клаустрофилия сослужила мне добрую службу.

Когда становишься старше и начинаешь разваливаться, врачи благодаря прогрессу медицины могут поиграть с новыми медицинскими игрушками, выбрав тебя в качестве жертвы. Однажды мне назначили магнитно-резонансную томографию – неинвазивный и безопасный метод исследования органов. (Сразу скажу, что ничего плохого у меня не нашли.)

Для этого меня положили в аппарат цилиндрической формы и оставили там на полтора часа, слушать какое-то странное постукивание. Самое главное – цилиндр был тесным, слишком напоминал гроб, а лежать полагалось неподвижно, слишком напоминая труп.

Там было скучно, и я испугался, что врачи про меня забыли и ушли домой, но замкнутое пространство и теснота меня не волновали. Не знаю, как обследуют клаустрофобов (людей с боязнью замкнутых пространств). Наверное, никак.

Можно даже сказать, что весь мой образ жизни – последствие клаустрофилии. Полное погружение в творчество создает для меня теплый искусственный замкнутый мирок (без окон), огражденный от сурового внешнего мира с его палящим солнцем. И, пожалуй, неслучайно я изобразил в книге «Стальные пещеры» («Caves of Steel», Doubleday, 1954) подземные города внутри Земли – максимально замкнутое пространство.

Хайнлайн в связи с рассказом «Мечты – личное дело каждого» («Dreaming Is a Private Thing», F&SF, декабрь 1955) добродушно обвинял меня в том, что я монетизирую свои неврозы. Вообще-то «Стальные пещеры» – пример более подходящий. И мне не стыдно. Уверен, каждый писатель выжимает из своих неврозов все, что может.