Я начал волноваться из-за работы в 1938-м, на третьем курсе, когда только подал документы в медицинский. С тех пор вся моя жизнь превратилась в одну сплошную отсрочку. Аспирантура, NAES, армия, докторантура. Прошло десять лет, на дворе 1948-й, мне вот-вот должны были присвоить докторскую степень, а проблема оставалась все той же. Чем заняться в жизни?

Должен тут признать, что профессор Доусон, пусть и замечательный научный руководитель, оказался не самым влиятельным членом профессорско-преподавательского состава, когда речь заходила о поиске работы для его студентов. И мои исследования не привлекали особого внимания. В итоге работу я так и не нашел.

Спасло меня предложение годовой постдокторантуры. Это означало, что я мог продолжать исследования и получать за это 5 тысяч долларов за год. Мне предстояло работать с антималярийными лекарствами и найти искусственный заменитель хинина, превосходящий уже существующие.

Тема меня не очень привлекала, я уже разочаровался в химии и отлично знал о своих недостатках как исследователя. Более того, сейчас я почти не помню, чем занимался в тот год – явный показатель, какую скуку нагоняла такая деятельность.

Но в течение 1949-го надежда найти настоящую работу стала затухать. Ничего! Ни намека. Я впал в такое отчаяние, что едва не решил полностью отдаться антималярийному проекту в надежде, что контракт со мной будут продлевать год за годом.

Тогда я, пожалуй, достиг дна своей карьеры химика, поскольку всерьез решил обречь себя на нелюбимое дело только ради денег. Мне исполнилось двадцать девять, я считал себя полным и безоговорочным неудачником, несмотря на все бахвальство и уверенность, что мой успех поразит весь мир.

И тут я узнал один неприятный факт послевоенной академической жизни. Исследования все чаще спонсировались правительственными грантами. Обычно их выделяли на год. Ежегодно, если поддержка все еще требовалась, руководитель исследования подавал заявку и ее обоснование.

Мне всегда казалось, что последствия этой системы пагубны. Во-первых, профессор, претендовавший на правительственный грант, должен выбирать тему, на которую правительство захочет потратиться. Поэтому ученые тянулись, так сказать, к денежным областям, а менее прибыльные нивы остались невозделанными. Это значило, что денежные области финансировались избыточно, средства расходовались впустую, а заброшенные направления, которые могли бы привести к важному прорыву, сталкивались с постоянным пренебрежением.

Кроме того, жесткая конкуренция за правительственное финансирование повышала вероятность мошенничества, ведь ученые (тоже люди) приукрашивали или даже выдумывали эксперименты, на которые будет не жалко раскошелиться.

Еще одно последствие системы грантов – вторую половину каждого года ученые в основном тратили на подготовку документов для продления финансирования, а не на сами исследования.

Наконец, низшие ступени исследовательских групп, чью зарплату выплачивали из грантов, а не из университетских фондов, существовали в вечно подвешенном состоянии. Они никогда не знали, не вылетят ли из-за завершения финансирования. Я с этим столкнулся в конце года, когда не продлили мой грант.

В период постдокторантуры случилась только одна хорошая вещь. Наш сосед спросил из любопытства, чем я занимаюсь. Я ответил, что работаю над антималярийными лекарствами, а он невинно поинтересовался:

– А что это такое?

Я скрупулезно объяснил вплоть до химических формул, а когда договорил, он ответил с очевидной искренностью:

– Вы очень просто и понятно объяснили. Спасибо.

В результате мне впервые пришло в голову написать нехудожественную книгу о науке. Тогда из этого ничего не вышло, но идея засела в подкорке и в итоге принесла щедрый урожай.