Я не летаю на самолетах из-за акрофобии, и это, как я скоро объясню, уважительное оправдание. Но мне все же пришлось подняться в воздух один раз во времена работы на NAES и один раз – в армии. Расскажу, почему так вышло.

На NAES я работал с «красящими маркерами», которыми пилоты, упавшие в океан, окрашивали воду, чтобы их было легче заметить с поисковых самолетов. (Этот проект мне очень нравился, потому что очевидно помогал нашим бойцам и оправдывал мое отсутствие в их рядах – ну, хоть как-то.)

Чтобы испытать действенность красящих маркеров, необходимо подняться в воздух на самолете и сравнивать их видимость лично. Но я придумал способ проверки, который, на мой взгляд, решал проблему и не требовал затрат на полеты. Однако, чтобы доказать его пригодность, мне требовалось сравнить его результаты с результатами от воздушного наблюдения. Если итоги получатся одинаковые, тогда…

Я так загорелся энтузиазмом (и, кажется, это моя последняя вспышка настоящего энтузиазма на исследовательской работе), что сам попросился в полет для наблюдения за маркерами. Я взлетел на маленьком двухмоторном самолете NAES, который пилотировал один из наших офицеров. Из-за интереса к крошечным зеленым кляксам на воде я забыл об акрофобии и не впал в панику. Я даже планировал слетать еще раз, но начальство хотело знать, гарантирую ли я результат.

– Конечно нет, – сказал я. – Если бы я его гарантировал, мне бы не понадобилось лететь.

Из-за невероятной глупости они отменили мои полеты.

Второй раз я летал, вернувшись с Гавайев. Я просил первый же доступный морской транспорт до Сан-Франциско, хотя путь по океану занимал шесть дней. И это меня вполне устраивало.

Правда в армии самолет тоже относится к «морскому транспорту». Я горячо возражал, но старший сержант просто приказал мне садиться, не оставив выбора. Самолет мгновенно взлетел и двенадцать часов нес меня до Сан-Франциско. Все произошло так быстро, что охватившие меня смятение и замешательство не оставили места для паники.

Но ни один из этих полетов не излечил меня от фобии. Конечно, у них особо не было шансов. Первый прошел на маленьком самолете, не предназначенном для перевозки гражданских, а второй – на выпотрошенном DC-3, где пассажиры спали – или пытались уснуть – на неровном деревянном полу.

А что, если бы я полетел на современном самолете с удобными креслами, разносящими еду стюардессами, фильмами и так далее? И в самом деле, что? Этого я никогда не узнаю, потому что ни за что не соглашусь (если только Джанет и Робин не будут где-нибудь далеко, и я им отчаянно и срочно не понадоблюсь). Более того, крушения описывают с такими поразительным вниманием и жуткими подробностями, что после каждого кровавого инцидента моя твердая решимость никогда не летать только укрепляется.

Но правда ли у меня акрофобия – или это просто предлог не летать? Как однажды намекнул Лестер дель Рей, быть может, я не акрофоб, а просто трус?

Поверьте, я акрофоб. Впервые я осознал это, когда устроил себе настоящую проверку. Во время визита на Нью-Йоркскую выставку 1939 года с моей возлюбленной из химической лаборатории мне пришла мысль прокатиться на американских горках.

Судя по тому, что я видел в кино, там девушка должна кричать и хвататься за меня, а это, считал я, замечательно.

Стоило вагончикам, преодолев первый и самый высокий подъем, ухнуть вниз, я тут же отреагировал как акрофоб. В ужасе закричал и отчаянно повис на девушке, которая сидела спокойно и неподвижно. Выходил я полумертвый, а будь я постарше и с сердцем послабее, уверен, что и вовсе бы не выжил.

Не думаю, что этот случай вызвал акрофобию. Думаю, страх был со мной всю жизнь, но до той поры еще не выдалось случая подняться достаточно высоко и испугаться падения. Интересно, родился ли я с фобией, есть ли она в моем генетическом строении. Интересно, исследовал ли это кто-нибудь.

Осознав свою акрофобию, я старательно избегал всего, что может меня напугать. Только раз по глупости нарушил эту разумную предосторожность.

В декабре 1982 года, к Хануке[51], установили большую менору[52] на десятиметровой высоте на Коламбус-серкл – это в пределах шаговой доступности от моей квартиры. Мне позвонил раввин и попросил в конкретный день зажечь огонь горелкой, произнести небольшую речь и повторить за ним короткую молитву. Соглашаться не очень-то хотелось, но я обычно стараюсь не вести себя так, будто меня вообще не волнует еврейская культура.

– Как туда подняться? – спросил я.

– На сборщике вишни, – ответил он, имея в виду подъемную люльку, которую используют для сбора урожая с деревьев.

– Я не могу, – сказал я. – У меня акрофобия. Смертельно боюсь высоты.

– Вздор, – сказал он. – Я поднимусь вместе с вами, и помните: чем вы выше, тем ближе к Богу.

Вот это действительно вздор. Даже если бы Бог существовал, то не где-то там «наверху». Он бы присутствовал во всем творении. Но я позволил себя уговорить. Сам не могу поверить, что оказался настолько глуп, но именно так все и было.

В тот вечер я дошел до Коламбус-серкл с Джанет и ее племянницей Патти. Джанет кипятилась из-за того, что я согласился, – причиной ее раздражения были сам факт участия в религиозном обряде и беспокойство по поводу моей акрофобии. А сам я думал: «Дух сильнее плоти. Я просто проигнорирую, что поднимаюсь в воздух».

Но, стоило мне встать в люльку и почувствовать рывок вверх, сразу стало понятно, что одним разумом фобию не победить. Я растянулся на дне, и все, что люди видели снизу, – это мои пальцы, побелевшие от того, с какой силой я вцепился в край. Я тогда болел стенокардией, и обычно она давала о себе знать только во время ходьбы. Впервые приступ произошел, когда я не двигался.

Думал я лишь о том, как бы не схлопотать инфаркт. «Если я сейчас умру, Джанет меня убьет», – крутилась в голове навязчивая мысль.

Но я сумел-таки подняться к меноре, все еще живой, и с величайшим трудом зажег нужные лампы. (В жизни до этого не держал в руках горелку, и учиться регулировать пламя в припадке фобии – то еще приключение.)

Я толкнул речь на несколько минут, хотя и малейшего понятия не имел, о чем говорю, а потом в мучениях повторил слоги на иврите, которые произнес раввин. (У него фобии не было.)

Наконец-то – наконец-то – мы начали опускаться, и я с благодарностью думал, что с каждым футом все больше удаляюсь от Бога и приближаюсь к благословенной земле.

На этом неприятности не закончились. На уровне земли я обнаружил, что из-за нервного паралича не могу сдвинуться с места. Меня пришлось вынимать из люльки. Я распрямился и, когда Джанет подхватила меня с одной стороны, а Патти – с другой, пошаркал прочь. Пока меня вели домой, мышцы ног постепенно пришли в норму.

Я кусал губы из-за того, что мне скажет Джанет, – всю дорогу она хранила зловещее молчание (прямо как моя мать, готовясь задать мне взбучку по возвращении в квартиру). Чтобы этого избежать, я жалобно протянул:

– Я боялся, что если у меня будет инфаркт и я умру, то ты меня убьешь.

А она ответила:

– Тебя – нет, но раввина бы я убила.

Однажды я видел человека, не страдавшего акрофобией, в деле и до сих пор не могу отойти от впечатления. В нашем доме появилась трещина в стене, и во время непогоды влага проникала через нее в квартиру. 17 декабря 1986 года с крыши спустился работник в люльке, расковырял кирпичи и нашел брешь. Помост казался очень шатким, а трудиться приходилось на высоте тридцать третьего этажа.

Я подивился беззаботному виду работника и, пока у меня самого тряслись поджилки, спросил, не против ли он висеть так высоко. Он посмотрел вниз, потом на меня и ответил: «Нет».

Он нашел в стене железку, очевидно, ставшую причиной появления бреши, и, когда попытался ее вырвать, она внезапно поддалась. Работник пошатнулся назад, а я отреагировал, как акрофоб, – нечеловеческим воплем. Поручни помогли избежать падения, лишь на мгновение он показался слегка встревоженным, а потом принялся заделывать стену новыми кирпичами, как ни в чем не бывало.

Вот что значит не быть акрофобом.