В предыдущей главе я упоминал, что бесконечно резался в бридж с «критически необходимым специалистами», причем получалось у меня плохо. Игры мне вообще не даются.

Я говорю не о суматохе дворовых игр, не о школьной физкультуре и не об организованном спорте, где нужны зоркий глаз и хорошая реакция, как в теннисе и гольфе.

В таких вещах я и вовсе жалок.

В 1989 году я выступал с речью в престижном загородном клубе и обнаружил себя в окружении элиты, для которой конференция – только повод поиграть на досуге в теннис и гольф. На обозрение были выставлены вещи, которые участники могли выиграть за лучшие результаты, и один предмет меня чрезвычайно смутил. Я внимательно его рассмотрел и наконец спросил у молодого парня с внешностью человека, который может ответить на вежливый вопрос:

– Прошу прощения, что это такое?

Он на меня уставился, а потом ответил:

– Сумка для гольфа.

– А, вот как? – сказал я с наивностью семилетнего ребенка, хотя на самом деле годился молодому человеку в дедушки. – Никогда раньше не видел.

Уверен, слухи об этом разошлись и все с величайшей тревогой задались вопросом, зачем пригласили меня выступать. Впрочем, я им доказал, что можно не знать, что такое сумка для гольфа, и все равно произносить хорошие речи.

Неудачи в спорте никогда меня не беспокоили. Когда я был молодым и глупым, даже успокаивал себя мыслью, что они – побочный продукт «ума», но с возрастом обнаружил, что я плох и в тех соревновательных играх, где требуется думать. Я не умел играть не только в бридж – я не умел играть в карты в вообще, в чем есть и свои преимущества: я удержался от азартных игр.

Зато меня беспокоили неудачи с шахматами. В детстве у меня была шахматная доска, но без фигур, и я просто читал учебники и учил ходы. Затем вырезал картонные квадратики, на которых нарисовал символы разных фигур, и попытался сыграть сам с собой. В итоге я уговорил отца купить настоящие фигуры. Потом научил сестру и играл с ней. Конечно, оба мы играли очень неуклюже.

Мой брат Стэнли научился, глядя на нас, и в итоге попросился за доску. Я, добрый старший брат, разрешил и приготовился разнести его в пух и прах. Только закавыка в том, что он победил меня в своей первой же игре.

В дальнейшем я обнаружил, что меня обыгрывают все – вне зависимости от расы, цвета кожи или религии. Я просто самый ужасающе отвратительный шахматист в истории, и со временем бросил играть.

Эта неудача приводила в смятение. Казалось, она идет вразрез с моим «умом», но теперь я знаю (ну или мне так сказали), что величайшие шахматисты приходят к своему уровню за долгие годы обучения, запоминая огромное число сложных «комбинаций». Они видят в шахматах не последовательность ходов, а закономерности. Я понимаю, что это значит, поскольку вижу закономерности в статье или рассказе.

Но это разные таланты. Каспаров[50] видит на шахматной доске закономерность, а в статье – набор слов. Я вижу закономерность в статье, а на шахматной доске – набор ходов. Поэтому он может играть, а я могу писать, и не наоборот.

Но этого мало. Я никогда и не собирался равнять себя с гроссмейстерами. Меня беспокоило, что я не мог победить никого! Наконец я пришел к выводу (не знаю, правильному или неправильному), что не готов изучать позиции на доске и взвешивать последствия каждого возможного хода. Даже те, кто не видит сложных закономерностей, могут предсказать игру хотя бы на два-три хода вперед, но не я. Я ходил только импульсивно, если не наобум, и не могу с собой справиться. А это почти верный проигрыш.

Но опять же – почему? Для меня все очевидно. Я избалован способностью понимать и вспоминать все сходу. Я ожидал увидеть все и сразу, а потому отказывался принимать, что это невозможно. (Как отказывался зубрить в старшей школе и колледже.)

Мне повезло, что в творчестве и речах я вижу закономерность мгновенно и без труда. Если бы мне пришлось задумываться, полагаю, и тут бы ничего не вышло. (И совсем не удивлюсь, если это из-за нежелания обстоятельно думать наперед и не сложилась моя карьера ученого.)