2 сентября 1945 года война закончилась, Соединенные Штаты с диким ликованием отмечали День победы над Японией. 7 сентября 1945 года меня призвали в армию.

Какой повод для жалости к себе! Все праздновали, а я таращился на письмо, начинавшееся со слова «Гражданину…» До моего двадцатишестилетия оставалось всего шесть недель, а после Дня победы в Европе двадцать шесть лет установили верхним пределом призывного возраста. Подождали бы они всего шесть недель – и я был бы в безопасности.

Жалость к себе – ужасное чувство, и я сделал все от себя зависящее, чтобы избавиться от него при помощи логичных аргументов. В конце концов, призыв велся в течение всех долгих лет кровавых сражений, и, когда очередь наконец дошла до меня, настал мир. Пушки замолчали. Надо благодарить судьбу, что от моей трусливой натуры никогда не потребуют набраться сил на подвиги.

А главное, я знал, почему должен пойти в армию, а не в лабораторию – чтобы дать солдату, прошедшему через пекло сражений, вернуться домой. Я занимал его место в безопасности. Стоит считать призыв необычным и интересным опытом.

Все это доводы логики и здравого смысла. Они нисколько не помогли. Я все равно ужасно себя жалел.

Я вступил в армию 1 ноября 1945 года. Вечером первого дня, 2 ноября, я оглядел опустевшую базу и подумал: «Два года! Два года!» Я заглядывал в бездну вечности.

Вообще-то в армии со мной обходились хорошо. Мне пришлось пройти тяготы и скуку основного курса боевой подготовки и я не ладил с большинством солдат (удивлены?), но меня никогда и ни за что не наказывали. Благодаря 160 баллам по AGCT я считался в глазах офицеров слишком тупым, чтобы быть солдатом, и они меня подчеркнуто игнорировали, что меня совершенно устраивало.

К февралю 1946 года я более-менее свыкся с армейской рутиной. Кэмп-Ли в Вирджинии, где я проходил курс подготовки, находился достаточно близко к дому, чтобы время от времени видеться на увольнительных с Гертрудой. Я очень надеялся, что потом меня направят в часть еще ближе к Нью-Йорку.

Не тут-то было. На юге Тихого океана, на атолле Бикини, готовились испытания атомный бомбы, и я попал в число солдат, выделенных для участия в них. Мне предстояло оказаться в десяти тысячах миль от дома на неопределенный срок, и на тот момент, кажется, я бы больше обрадовался смерти.

Добрая библиотекарша спросила меня, почему я так ужасно выгляжу, и я жалобно изложил ей свою печальную историю. Она выслушала, а потом холодно ответила: «Слушай, и здесь, и во всем мире нет ни одного человека без проблем. С чего ты взял, что ты особенный?»

Знаете, тут я прочувствовал свою глупость и смирился с судьбой.

Не буду углубляться в подробности службы, скучной и утомительной. Как я стал лучшим по результатам теста AGCT, так же я хуже всех проявил себя в физических упражнениях – причем в обоих случаях с немалым отрывом. Время от времени меня ставили в наряды на кухню, но по большей части я их избегал, потому что быстро печатал, а машинисты А) пользовались в администрации высоким спросом и Б) освобождались от нарядов.

Конечно, во мне развилось абсолютное презрение к армии, ее рутине, бездумности, черствости, бессмысленности, но, вспоминая прошлое, я вижу, что проблема была во мне, а не в армии.

Отказ взглянуть на ситуацию рационально помешал мне изучить интересную субкультуру, которой можно было бы воспользоваться для статей и рассказов, и не дал насладиться немногочисленными преимуществами службы. Например, по пути на Бикини я провел десять недель на Гавайях без всяких обязанностей. Мне бы все это время любоваться красотами, но я сам себе запрещал. Я упорно считал это жестоким изгнанием. (И умудрился подцепить на Гавайях легкую форму грибка стоп, от которой не избавился до сих пор.)

Между прочим, на Гавайях произошло событие, которое само по себе никак не могло показаться чем-то важным, но впоследствии я всегда считал его переломным моментом в своей социальной жизни – возможно, главным.

В отряде, перекинутом на Бикини через Гавайи, находилось шесть «критически необходимых специалистов» (то есть солдат с естественно-научным образованием, один из них – я), окруженных толпой людей со школьным аттестатом, а то и без него. («Фермеры», – звал я их про себя недобро, но они ко мне относились еще хуже и иногда это демонстрировали. Я был самым старшим в казармах, и меня иногда звали Папашей, чем немало задевали, поскольку я-то все еще считал себя вундеркиндом.)

Мы, «критически необходимые специалисты», конечно, держались вместе, и наше сближение в пути на поезде и корабле из Кэмп-Ли на Гавайи стало лучшим, что со мной случалось за годы службы в армии. Мы бесконечно резались в бридж. Я играл ужасно, но это и не имело значения, потому что мы играли просто для удовольствия.

Как бы то ни было, однажды в Гонолулу остальных пятерых куда-то отправили, и я остался один в казармах. Не зная, о чем общаться с фермерами, я лежал на койке и читал.

Неподалеку сидели трое из них, увлеченные (как и все мы, учитывая цель нашей миссии) атомной бомбой.

Один решил объяснить остальным, как устроены атомные бомбы, – незачем говорить, что совершенно неправильно.

Я устало отложил книгу и начал было подниматься, чтобы подойти, взять на себя «бремя образованного человека» и просветить их. Но не успев встать, задумался: «А кто тебя назначал им в учителя? Им что, будет хуже от заблуждений об атомных бомбах?» И я вернулся к чтению.

Это первый случай на моей памяти, когда я сознательно воспротивился желанию блеснуть интеллектом перед окружающими.

Вряд ли мой характер внезапно полностью изменился, но это все же шаг – первый крошечный шаг к созданию, как мне кажется, нового меня. Я по-прежнему вел себя с другими самодовольно, как и прежде не ладил с начальством, но начал меняться. Научился «отключаться», не демонстрировать интеллект постоянно.

Я отвечаю на вопросы, когда меня спрашивают, объясняю, где это требуется, пишу научно-популярные статьи для тех, кому интересно их читать, но научился не вываливать свои знания без спроса.

Поразительно, к каким изменениям это привело. Я словно понемногу оттаял. И в процессе, кажется, смягчил самую заметную черту характера – синдром всезнайки, который приводил к непопулярности среди других. Если прислушаться к тому, что мне с нарастающим упорством твердили на протяжении многих лет, к старости я, похоже, вообще стал всеобщим любимчиком. Вспоминая, как дела обстояли почти две трети жизни назад, я всегда этому поражаюсь, особенно когда красивые барышни относятся ко мне так, будто я мягкий плюшевый мишка. К счастью, я уже приучился упиваться всеобщими восторгами.

И клянусь, отсчет этому всему я веду с того мгновения в казармах Гонолулу.

Почему это тогда случилось? Возможно, из-за непривычной роли старшего, Папаши, во мне пробудилась соответствующая возрасту солидность. Возможно, сказался упадок успеваемости – поверьте, не ускользнувший от моего внимания, – не давал мнить себя жутким «умником» в школьном смысле.

Очевидно, все, что мы делаем, – результат различных меняющихся обстоятельств, над которыми у нас обычно нет власти. Я превратился из несносного ребенка во всеми любимого старейшину не из-за обдуманного решения, а потому что во многом сама жизнь сделала меня таким, как своего рода бессознательный объект.

И остается только порадоваться, что она вылепила что-то толковое, но моих заслуг в этом нет.

Скажу больше, я из-за этого ничего не потерял. Не потерял радость от объяснений и просвещения. Еще придет время, когда я напишу тысячи статей, чтобы образовывать и просвещать своих читателей; когда я выступлю с сотней речей, чтобы образовывать и просвещать своих слушателей; когда даже в моей фантастике повеет дидактизмом.

Но – и вот важный момент – никого не заставляют читать то, что я пишу, и, собственно говоря, подавляющее большинство земного населения и не читает. Я просвещаю только тех, кто добровольно тянется к знаниям.

Это целиком и полностью отличается от моего былого порыва просвещать случайных жертв, и только от него я решил отказаться – и только из-за этого изменилось все.

Еще необычный момент: во время службы я умудрился написать один рассказ. Во время курса подготовки я уговорил библиотекаршу, чтобы она, уходя на обед, запирала меня в библиотеке, где я мог пользоваться пишущей машинкой. В несколько заходов я закончил рассказ о роботах и отправил по почте Кэмпбеллу. Он назывался «Улики» («Evidence») и вышел в сентябрьском ASF 1946 года.

Самое интересное в нем – как я заметил недавно, вычитывая на предмет опечаток для издания в сборнике, – это первый мой рассказ, получившийся таким, будто я написал его на сорок лет позднее.

Вся бульварность внезапно испарилась, и со времен «Улик» я пишу гораздо рациональнее (по крайней мере, на мой взгляд). Не знаю, почему в армии вдруг повзрослел мой стиль. Я об этом задумывался, но ответа так и не нашел.

Так получилась, что полные два года я не отслужил. Из-за ошибки клерка Гертруда получила уведомление, что ей прекращают выплаты как жене солдата, потому что мой срок службы закончен. Я тут же отправился с ее письмом к капитану. Он подумал и сказал, что не собирается забивать себе голову, а просто отправит меня обратно в Кэмп-Ли разбираться самому. (Наверняка он был только рад избавиться от меня.)

В итоге я вылетел в Кэмп-Ли за день до того, как наш корабль отчалил на Бикини. Поэтому так и не увидел взрыв атомной бомбы вблизи. А еще, возможно, поэтому не умер от лейкемии в сравнительно молодом возрасте.

В Кэмп-Ли я тут же принялся подбивать клинья, чтобы «уволиться для исследовательской работы», раз уж в армии мне теперь заняться нечем и после демобилизации я бы действительно вернулся к исследованиям. И меня отправили домой (наверняка тоже были только рады избавиться от меня). Я покинул армию 26 июля 1946 года, что совпало с четвертой годовщиной нашего брака. Всего я отслужил восемь месяцев и двадцать шесть дней.