Весной 1942 года Роберт Хайнлайн начал вербовать меня со Спрэгом де Кампом на экспериментальную станцию ВМФ в Филадельфии. Я встал перед дилеммой, потому что мог привести одинаково убедительные аргументы как в пользу предложения, так и против.

Веский аргумент против Филадельфии – я никуда не хотел переезжать. Я хотел жить дома. Мне уже шел двадцать третий год, но я до сих пор боялся самостоятельной жизни.

Во-вторых, я все еще хотел защитить докторскую. Не хотел прерывать обучение на неопределенное время, а то и навсегда.

Но аргументы за поездку в Филадельфию выглядели куда убедительнее. Я в любом случае не мог быть уверен, что меня допустят до защиты. Первые месяцы после Перл-Харбора выдались для Штатов тяжелыми, и, хотя Европа и Советский Союз уже собрались с силами и сдерживали немецкую армию, этот рубеж мог стать последним.

Вероятность призыва нависла над многими молодыми американцами, а я бы не рискнул утверждать, будто моя докторская степень важнее военных действий. Если бы я работал на NAES, мои усилия приносили бы непосредственную пользу нашей стороне, а я знал, что сумею больше сделать в качестве довольно способного химика, чем пехотинца-паникера, и, возможно, правительство со мной бы согласилось.

Еще один аргумент за Филадельфию – это была, как ни крути, работа. Я хотел жениться на Гертруде, но как мне ее обеспечивать? Я накопил на счету 400 долларов, и это казалось приличным стартовым капиталом, но нужна была работа, приносящая стабильный доход. Хайнлайн предлагал 2600 долларов в год. Этого бы хватило.

В итоге победило мое желание жениться. Я переехал в Филадельфию 13 мая 1942 года и умудрился около десяти недель прожить самостоятельно (на выходных возвращаясь в Нью-Йорк к Гертруде). После свадьбы я провел медовый месяц длиной в неделю в Эллебен-Эйкрс, что в горах Катскилл.

Там я продемонстрировал Гертруде свой уровень интеллекта, когда вызвался поучаствовать в викторине и гарантировал ей, что выиграю. Она села на балконе одна, чтобы избежать стыда из-за моего проигрыша, но я, конечно же, выиграл. И заработал на курорте много врагов, потому что, когда вставал отвечать на вопросы – очень нервничая, что опозорю Гертруду, – мою нервозность принимали за глупость и все смеялись. (А над другими не смеялись.) Когда я выиграл, все, кажется, решили, что я не имел права так глупо выглядеть и вводить их в заблуждение.

После медового месяца я увез невесту в Филадельфию, где мы сняли квартиру (а потом – квартиру получше) чуть больше чем за сорок долларов в месяц. Я обнаружил, что жить вдали от Нью-Йорка не так уж плохо, ведь с Гертрудой я все равно чувствовал себя как дома. К сожалению, она мои чувства не разделяла. Квартирка была тесная, без кондиционера (в те времена кондиционеров не было почти ни у кого) или даже сквозной вентиляции, а лето стояло филадельфийское – жаркое и сырое. Пока я работал в проветриваемой лаборатории, Гертруде приходилось сидеть одной в духоте. Все это ужасно ей не нравилось, тем более что она скучала по матери и дому.

Каждую неделю мы уезжали в пятницу вечером в Нью-Йорк. Я возвращался вечером воскресенья, а она оставалась до среды, пока мать всячески хлопотала над ней дома, чтобы в Филадельфии она почувствовала себя еще несчастнее. И каждую неделю я думал, что она не вернется, но она всегда приезжала. И все равно я просто никак не мог сделать ее счастливой, отчего иногда впадал в отчаяние.

Я проработал на NAES три с третью года с 1942-го по 1945-й. Надеюсь, я принес пользу армии; мне говорили, что да.

Благодаря работе меня не призвали, и я не мог не заметить, что в лаборатории с лихвой хватало молодых парней того же возраста (и в куда лучшей физической форме), которые вроде бы ничуть не огорчались из-за того, что избежали призыва. Я, ни на минуту не забывавшей о своей трусости, вечно метался между нежеланием идти в армию и стыдом из-за того, что не иду. Незачем говорить, что в конце концов нежелание перевесило, особенно из-за отчаянной любви к Гертруде, с которой я просто не мог расстаться.

Мое время в NAES не назовешь счастливым. В целом я работал ужасно. Уверен, если бы не военное время и если бы я не состоял на госслужбе, подверженной, как и в любой стране, невероятной инерции, меня бы уволили. А так меня разок довольно быстро повысили с прибавкой к жалованию до 3200 долларов в год – и на этом все. Мне было понятно без слов, что больше рассчитывать не на что.

Почему? Все как обычно. Уверен, вам уже надоело это слушать. (Чудо, что мне до смерти не надоело с этим жить.) Я не поладил с начальством. Конечно, в дальнейшем тамошние руководители относились ко мне очень хорошо, а я был дружелюбен в ответ (почему бы и нет?), но не сомневаюсь, всем нам хватало цинизма понимать, как мало это значит. Во время войны я был для них «проблемой» в лаборатории.

Теперь я уже сам не понимаю, почему не старался задобрить руководство. В конце концов, я впервые жил не только ради себя. Я бы вытерпел отсутствие прибавок, потому что работа все равно временная и впереди меня еще ждет долгая карьера намного лучше. Но мой провал видела Гертруда, и ее, так сказать, беспокоило, что другие зарабатывают больше. Я твердил: «Потерпи, милая, и через десять лет будешь ходить в бриллиантах». Хотя потом она говорила, что верила мне, на тот момент ее это как будто слабо впечатляло.

А что с моим творчеством?

Из-за жесткого шестидневного графика и желания уделить редкое свободное время Гертруде возможности для творчества резко сократились. На самом деле в первый год я не написал ни слова. И все же даже работа и брак не могут заглушить тягу к творчеству, и в 1943 году я снова начал писать.

До этого я закончил рассказ «Основание» («Foundation»), вышедший в майском ASF в 1942 году. Еще я написал его продолжение «Узда и седло» («Bridle and Saddle»), которое вышло в следующем выпуске. Именно с ним мне помог Фред Пол на Бруклинском мосту. «Узда и седло» появился на прилавках в тот же месяц, когда я попал в NAES.

Эти два рассказа – первые из моего цикла «Основание», и, вернувшись к творчеству в период работы на NAES, я написал и опубликовал еще четыре продолжения, вышедших в ASF за годы войны. Это «Большое и малое» («The Big and the Little»), «Клин» («The Wedge»), «Мертвая рука» («The Dead Hand») и «Мул» («The Mule»).

Теперь позвольте объяснить, почему это важно.

Я уже рассказывал о раннем интересе к истории, желании учиться по этой специальности и даже получить докторскую степень в этой области знаний. Я от всего отказался, поскольку не верил, что у меня что-то получится. И взамен выбрал химию, но мой интерес к истории никуда не делся.

Я обожаю исторические романы (если в них не слишком много насилия или похабного секса) и до сих пор их по возможности читаю. Естественно, как любовь к фантастике вызвала желание писать фантастику, так и любовь к историческим романам вызвала желание писать исторические романы.

Но писать исторический роман было непрактично. Для этого нужно очень много читать и изучать, я не мог тратить на это время. Мне хотелось просто писать.

Тогда мне сразу пришло в голову, что можно написать исторический роман, выдумав собственную историю. Другими словами, можно написать исторический роман о будущем – научно-фантастический сюжет, который будет читаться, как исторический.

Не стану притворяться, будто это я придумал писать историю будущего. Это уже делали не раз, лучше и поразительней всего – британский писатель Олаф Стэплдон, автор романов «Последние и первые люди» («First and Last Men») и «Создатель звезд» («The Star Makers»). Но эти книги больше похожи на научные труды, а мне хотелось написать исторический роман – с диалогами и действием, как в любой другой фантастике, только с акцентом не на одних технологиях, а на политических и социальных проблемах.

Я предпринимал попытку еще в 1939 году, с рассказом «Паломничество» («Pilgrimage»). Он был ужасен, Кэмпбелл его и видеть не желал. Наконец его получилось продать журналу Planet Stories («Планетные истории») под названием (по выбору редактора, не моему) «Черные монахи пламени» («Black Friar of the Flame»), и он вышел в весеннем выпуске в 1942 году. Вполне возможно, это мой худший опубликованный рассказ с худшим названием. (До публикации я переделывал его семь раз и с каждым разом становилось все хуже. С тех пор я не правлю тексты существенно, если только в качестве исключения.)

Тот опыт меня остудил, но желание написать исторический роман о будущем так и не отпускало. Я как раз закончил перечитывать «Историю упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона, и мне пришло в голову, что можно бы написать историю упадка и разрушения Галактической империи.

1 августа 1941 года я пришел с этой идеей к Кэмпбеллу, и он загорелся. Он хотел не просто рассказ, а длинную сагу с открытым финалом – об упадке Галактической империи, следующем Средневековье и итоговом возрождении Второй Галактической империи, все это при содействии выдуманной науки «психоистория», благодаря которой ученые предсказывают движения масс в истории будущего.

Вышло так, что цикл «Основание» стал самым популярным и успешным моим произведением, а его продолжение в 1980-х после длительной паузы оказалось еще популярнее и успешнее. Эти истории значительнее любых других помогли мне разбогатеть и прославиться больше, чем я мог даже вообразить. При этом основная часть была написана, пока я показывал себя полным неудачником на NAES.

Конечно, я никак не мог об этом знать, пока работал химиком во время Второй мировой, но теперь вижу, что мои успехи в химии – моей профессии – продолжали снижаться, причем со временем все больше и больше. Я не только не ладил с начальством, но и просто не был хорошим химиком – и никогда не буду.

Но история, от которой я отказался, вернулась в самом неожиданном обличье – в виде цикла научно-фантастических исторических романов о будущем – и вознесла меня к высотам.

Я знал, что меня ждет успех, но ни за что бы не догадался, каким он будет.