В 1941-м я вступил в Бруклинский клуб авторов. Мы собирались, читали и критиковали рукописи. Было довольно интересно. Одному молодому человеку из клуба Джозефу Голдбергеру понравился мой рассказ, и он предложил сходить на двойное свидание. Я ответил, что у меня нет девушки, а он пообещал мне ее предоставить. Я с волнением согласился.

Как я в итоге узнал, девушка Голдбергера Ли решала, выходить за него замуж или нет, и хотела познакомить его с лучшей подругой, чтобы спросить у нее независимое мнение. Поэтому позвала ее, Гертруду Блюгерман, на свидание вслепую, – хотя бы для того, чтобы составить впечатление о Голдбергере. Гертруда нехотя согласилась. Меня ей описали как усатого русского, и один бог знает, что за экзотичную личность она себе вообразила. Свидание назначили на 14 февраля 1942 года. Уверен, тогда никто из нас не заметил, что это день Святого Валентина, уж точно не я.

Я, действительно, уже год ходил с усами, но довольно жуткими, и однокурсник поспорил на доллар против моих усов, что меня примут в докторантуру. 13 февраля меня приняли, я сбрил усы и встретился с Гертрудой без них.

Она бросил на меня взгляд, полный ужаса, и (по-моему) попыталась сбежать под предлогом мучительной головной боли, но Ли ее не пустила. Это всего-то на пару часов, сказала она, и ты все-таки должна мне помочь определиться с Джо.

В моем случае все произошло наоборот. Я посмотрел «Капитана Блада» с Эрролом Флинном и Оливией де Хэвилленд, и, хотя я не из тех, кто влюбляется в кинозвезд, кем-то я все же восхищаюсь больше других. В то время Оливия де Хэвилленд казалась мне воплощением женской красоты. Гертруда предстала перед моими ослепленными глазами вылитой копией де Хэвилленд. Она, правда, была поразительно красива.

Моя реакция была неизбежна, но прошло три года с тех пор, как влюбился в химической лаборатории. Мне нисколько не улыбалось снова испытать тоску от разбитого сердца. Поэтому я отреагировал осторожно, действовал постепенно.

Но все же напористо. Мои манеры и твердость, моя настойчивость на будущих свиданиях, моя спокойная уверенность, что мы поженимся, сделали свое дело. Она явно не считала меня предметом романтических воздыханий (да и кто бы считал?), но я заговорил ее до умопомрачения, и она согласилась рискнуть. (Естественно, она оценила мой интеллект. Это тоже не помешало.) 26 июля 1942 года, меньше, чем через полгода после встречи, мы поженились.

Брак был непростой. Все-таки, уверен, она меня не любила. Мы оба были девственниками (хоть она и на два года старше меня), и без опыта секс у нас не заладился. Развились и другие несовместимости, которые гораздо труднее описать. Не буду и пытаться.

Впрочем, на одну несовместимость я закрыл глаза еще во время ухаживаний (по той простой причине, что не имел ни малейшего представления о ее тяжести), а она вызвала огромные трудности в браке.

Гертруда курила!

Сделаем шаг назад и поговорим о табаке. Одним важным источником дохода кондитерской был табак. Мы продавали сигареты пачками и упаковками, сигары поштучно и коробками, а также разнообразный табак для трубок. Не помню, были ли у нас сами трубки, зато помню вертикальный автомат с круглыми банками нюхательного табака Copenhagen. Сомневаюсь, что мы продавали жевательный табак.

Трубки и сигары были довольно экзотичны, но сигареты курили почти все. Отдельные пачки ведущих брендов по двадцать сигарет стоили тринадцать центов, брендов похуже – десять. А главное, одну пачку каждого ведущего бренда мы держали открытой, чтобы люди могли покупать из поштучно, за пенни. Многие подростки – завсегдатаи кондитерской и мои сверстники – покупали так сигаретку, закуривали и уходили, пуская дым.

Сигареты, очевидно, были доступны и мне. Только руку к пачке протяни. Но отец установил строгие правила. Товары в лавке – для продажи, а не употребления.

Что касается сладостей, это было испытанием. У нас на стойке лежало множество коробок сластей, все открыты и на виду, приходила молодежь с мелочью, выбирала, что хотела, и я отдавал. Но мне их пробовать было нельзя, никогда.

Нет, я обходился и без них. В целом я всегда мог спросить отца или (еще лучше) мать: «Мам, можно взять „Херши“?» Иногда, хотя, конечно, не часто, в ответ звучало «да», и мне этого хватало для счастья. То же относилось и к сигаретам. Ничто не мешало сказать: «Пап, можно сигарету?»

Я ни разу не попросил. Ни разу. И так знал, что ответом будет «нет». В результате я ни разу не курил. Как видите, я некурящий в силу обстоятельств. Чуть изменилось бы отношение отца – и я бы вполне мог вырасти заядлым курильщиком.

Сестра и брат тоже никогда не курили, как и мать. Стэнли рассказывает, что какое-то время (но недолгое) отец много курил, и я это слушаю с глубочайшим изумлением. Брат в этом клянется, и я не могу усомниться в его словах, он человек честный, но, как ни стараюсь, не припоминаю отца с сигаретой в руке.

Возможно, моя ретроспективная нелюбовь к курению так сильна, что я попросту заблокировал это в памяти.

Но в 1942 году, хоть и сам я не курил, но против чужого курения не возражал. Люди дымили в кондитерской, и нас это устраивало – табак составлял немалую долю нашей небольшой прибыли. Я привык к запаху и не задумывался о нем. И поэтому курение Гертруды не показалось чем-то таким, что следует учесть, собираясь жениться, – и это уже была роковая ошибка.

Если бы тогда я относился к этому так же, как сейчас или через несколько лет после свадьбы, меня бы ничто не убедило жениться на курящей женщине. Свидания – да. Сексуальное приключение – да. Но навсегда запираться в квартире с курильщицей? Никогда. Никогда. Никогда. Ни красоте, ни доброте, ни любому другому качеству этого не перевесить.

Но я же не знал. Я никогда не жил в доме или квартире, что вечно заполнены дымом и вонью мертвого содержимого пепельниц. Когда я узнал, что жизнь с Гертрудой без этого невозможна и спасения нет, наши отношения зачахли.

Должен сказать, что Гертруда во многих отношениях была хорошей женой. Не утрачивая красоты, она поддерживала порядок в доме, хорошо готовила, оставалась мне верной и строго вела семейный бюджет.

Все это важно, но дело портят мелочи. Вот байка о человеке, решившем развестись с женой, которую все его друзья считали идеалом. Они с ним спорили, превозносили ее качества и добродетели, а он слушал, сколько мог. Потом снял туфлю, протянул остальным и сказал:

– Кто-нибудь из вас может сказать, где мне жмет?

И помните, дело не в одной вони табака. Я начал понимать, что табак влечет проблемы со здоровьем. Тогда впервые заговорили о болезнях дыхательной системы и раке легких, и я не видел разницы в том, какой дым вдыхаешь: свежий или после того, как его выдохнули.

Потому я начал кампанию за то, чтобы Гертруда бросила курить, или хотя бы курила поменьше, или хотя бы никогда не курила в спальне, в машине или за едой. К сожалению, я не преуспел ни в чем. Шли годы, вопрос по-прежнему был как болячка, что натиралась и шла волдырями, раздражая все больше и больше.

Я терпел дольше, чем мог, по трем причинам. Во-первых, я знал, что она курит, когда на ней женился, и казалось нечестным наказывать ее за то, с чем вначале мирился.

Во-вторых, я всегда помнил, что сам уговорил ее выйти за меня, а она противилась как могла. Поэтому казалось, что теперь мне положено терпеть.

В-третьих, ко времени, когда я начал втайне подумывать о разводе, у нас уже было два маленьких ребенка. Я бы мог развестись, учитывая, как мне казалось, адекватные претензии, но ни за что бы не бросил детей. Пришлось дождаться, пока они вырастут.

Может показаться странным, что такой пустяк, как курение, разорвет многолетний брак, устраивающий во многом другом, но дело, конечно, не только в этом. Хватало и других разногласий, о которых рассказывать сложнее. Например, я сомневаюсь, что когда-либо нравился Гертруде, и это ранило мою самооценку. Через двенадцать лет я устал любить без взаимности и разлюбил, хотя брак продолжался еще много лет по чистой инерции.

Впрочем, отдам Гертруде должное. Может, я ей и не нравился, но она никогда не принижала мой интеллект. (Вот этого я бы точно не вынес.)

Например, в армии я прошел какой-то тест на определение уровня интеллекта под названием AGCT[47] – не помню, как это расшифровывается. Я набрал 160 баллов, чего еще не видел никто из проводивших тест. Видимо, это что-то близкое к максимуму. Я позвонил Гертруде и похвастался.

На моей следующей увольнительной она возмущенно рассказала, как сообщила приятелю, что я набрал 160 баллов.

– Ты, наверное, имеешь в виду 116, – сказал он.

– Нет, – возразила Гертруда, – 160.

– Откуда ты знаешь?

– Так сказал Айзек, – ответила она.

Друг рассмеялся:

– Да он соврал, – чем поверг Гертруду в приступ ярости.

Я поинтересовался у нее:

– Откуда ты знаешь, что я не соврал?

Я хотел услышал тот простой факт, что я никогда не вру, но нет. Она только сказала:

– Для тебя 160 – это просто норма. С какой стати тебе врать?

Затем через двадцать лет к нам в гости пришла Ли – девушка, которая устроила то самое двойное свидание. (По-моему, к тому времени она уже успела развестись с Джо Голдбергером.) Она спросила Гертруду:

– Когда ты только начала встречаться с Айзеком, могла ли себе представить, что он станет тем, кем стал?

– Конечно, – сказала Гертруда. – Этого я и ожидала.

– Почему ты этого ожидала?

– Он с самого начала сказал, что так и будет.

Не могу не вспомнить похожую историю о Фреде Поле. Когда мы оба вернулись из армии, он мне заявил:

– Мой балл по AGCT – 156. А твой?

Я помялся, потом нехотя сказал:

– Прости, Фред. У меня – 160.

– А… – ответил он.

Но он в моих словах не сомневался. Он знал, что я не способен соврать, только чтобы обойти его, и за это я любил его еще больше.