В конце концов любому аспиранту приходится сдавать экзамены, чтобы узнать: А) достоин ли он получить степень магистра искусств (МА), и Б) если достоин, позволят ли ему двинуться дальше к степени доктора философии.

Девушка, в которую я влюбился, без труда сдала экзамены и получила после года учебы степень МА – и, если бы хотела, могла бы претендовать на PhD. Вот показатель того, как упала моя успеваемость: сдав экзамен, я получил МА, но в моих глазах это был только утешительный приз, потому что оценки не позволяли претендовать на PhD.

Тогда я оказался на распутье – на том самом распутье, где провел уже несколько лет. Если бы я получил МА и на этом остановился, мне бы пришлось уйти с учебы и искать работу. С другой стороны, я мог продолжить учебу, потому что экзамены разрешалось пересдать.

Конечно, ситуация на рынке труда значительно изменилась. Теперь Штаты вооружались к войне, чтобы если не вступить в нее, то хотя бы послужить «арсеналом демократии», как выразился Франклин Рузвельт.

Поэтому повсюду искали умных студентов, изучавших естественные науки, которые могли трудиться в тылу. Я был бы рад получить такое место и ощутить, что вношу свой вклад в борьбу с Гитлером.

К сожалению, против меня говорили две вещи. Я уже не считался умным студентом – по крайней мере, в области химии. Во-вторых, давняя-предавняя проблема: профессора были невысокого мнения обо мне, а к рекомендациям при наборе студентов прислушивались в первую очередь.

Еще до этого я столкнулся с очередным профессором, любившим измываться над студентами. Я выступил против такого подхода и полагаю, что он расценил это как неуважение, а значит, вряд ли меня куда-то порекомендовал, а его слово весило очень много. Так я доучился до магистратуры, а сам по-прежнему не мог установить приличные рабочие отношения с преподавателем.

Затем меня невзлюбил профессор Артур Томас – брюзга наихудшего пошиба, – и из чистого отчаяния я попросил о беседе с ним, чтобы изложить свою версию событий. (Ему поступали жалобы, будто я пою в лаборатории и отвлекаю других студентов – напомнило мои давние проблемы с перешептыванием в классе.) Я постарался выставить себя в лучшем свете и заслужить его расположение – и, о чудо, мне удалось.

К моему изумлению, он встал на мою сторону, а вскоре его назначили исполняющим обязанности декана химического факультета. Подозреваю, одна из причин почему он передумал на мой счет, – он давал задание лаборантам (как они мне рассказали через год) подкидывать мне аналитические задачки посложней, чтобы таким образом избавиться от меня. Но я решал их упорно и без жалоб, потому что мне не хватило ума разглядеть заговор.

Я часто вспоминал ту беседу с Томасом и гадал, куда бы повернула моя жизнь, если бы я каждый раз включал обаяние вместо того, чтобы вставать в позу и говорить: «Я прав, вы – нет, и никаких компромиссов». Но я так не делал. Пока я не начал работать на себя, то и дело влипал в серьезные неприятности с каждым, кого можно было считать вышестоящим по иерархической лестнице.

Сдав экзамены второй раз, 13 февраля 1942 года я наконец получил разрешение претендовать на PhD – возможно, благодаря вмешательству оттаявшего профессора Томаса. Но и на этом мои затруднения не кончились. Теперь мне нужно было найти профессора, который согласится стать моим научным руководителем, даст тему и проследит за ее исследованием компетентно и миролюбиво. К сожалению, ни один профессор факультета не подпустил бы меня к себе и на пушечный выстрел, а сам Томас был слишком погружен в административную работу и не занимался исследованиями.

Но знакомый студент рассказал, что его профессор Чарльз Реджинальд Доусон – добродушный малый, принимающий всех «хромых дворняжек», которым другие дали от ворот поворот. Меня не обидело такое прозвище, потому что я понимал его обоснованность.

Я бросился к Доусону, и он меня принял. Это был человек среднего роста, интеллигентный и со спокойным характером. Он никогда не выходил из себя, никогда не злился. (У этого могла быть своя цена – он тяжело страдал из-за язвы двенадцатиперстной кишки.) Он отличался безграничным терпением, и я его забавлял. Меня это устраивало. Я не возражал против статуса чудака, особенно если альтернатива – статус проблемного студента.

Доусон был человеком безмерной доброты и моим вдохновителем. Несмотря на мою безнадежную непригодность к работе в лаборатории, Доусон руководил внимательно и неустанно, следил, чтобы я справлялся. Кажется, у него почему-то сложилось впечатление, будто я неутомимо фонтанирую идеями и в целом исключительный человек. (По крайней мере, я слышал, как он обсуждает меня с другим профессором, и с трудом узнал себя в этом описании.)

Итог? Что ж, он стал свидетелем моей карьеры, ему посвящено несколько моих книг, и я не раз хвалил его в прессе. (У меня хватает грехов, но греха неблагодарности за мной точно не числится.)

На самом деле он мне даже сказал – уверен, дружески преувеличивая, – что его главной заявкой на славу в итоге оказалось то, что у него учился я. Мне это не кажется правдой, но все-таки хотелось бы поверить – иначе представить не могу, чем еще отплатить ему за все, что он для меня сделал.