Теодора Старджона, родившегося в 1918 году, сначала звали Эдвард Гамильтон Уолдо, но он взял имя отчима. Как у Фреда Пола, Джека Уильямсона, Лестера дель Рея и прочих, у Теда была трудное детство и плохое образование. (Может, плохое образование приводит людей к писательству из-за отсутствия более очевидной профессии?)

Теда носило по разным подработкам, пока он наконец не засел за фантастику. Его первый рассказ «Дитя эфира» («Ether Breathers») опубликован в сентябрьском ASF 1939-го. Через месяц после первого хайнлайновского и через два – после первого моего. В те счастливые дни Кэмпбелл открывал крупных авторов на ежемесячной основе.

Тед, как и Рэй Брэдбери, – поэтический писатель. (Брэдбери – единственный крупный писатель 1940-х, которого открыл не Кэмпбелл и который буквально ничего ему не продал. Они просто не подходили друг другу, но Брэдбери это не волновало – он все равно пришел к славе и достатку.)

Беда поэтического стиля в том, что если попадешь в десятку, то результат прекрасен; если промахнешься – отвратителен. Обычно поэтические писатели неровные. Такие прозаики, как я, никогда не достигают вершин, но и не падают на дно. Так или иначе, рассказы Теда обычно – то, что надо.

Тед был очень неземным человеком. (Не знаю, что конкретно значит этот эпитет, но, что бы он ни значил, Теду подходит.) Он был тихим, мягким и казался стеснительным – в точности такой тип, при виде которого у девушек просыпается материнский инстинкт, даже если этот человек взрослый. В результате его сексуальная жизнь и брачная история казались настолько запутанными, что я даже не рисковал в них разобраться. Это сказалось и на его творчестве, все чаще касавшемся любви и секса в разных проявлениях.

В 1940-х и 1950-х он писал очень много, но потом о себе дал знать творческий кризис, и в последние годы жизни он докатился до полной неуверенности в себе. Порой писал мне и просил взаймы небольшие суммы, чтобы избежать постыдных осложнений, и я всегда отправлял ему деньги.

Я в этом отношении легкая добыча, и десятки писателей время от времени откусывают от меня небольшие суммы. Дело в том, что потребностей у меня немного, поводов разбрасываться деньгами – еще меньше. Уже в армии солдаты выстраивались в очередь, чтобы занять у меня до получки. Если не куришь и не пьешь, деньги остаются в кармане. У меня такое ощущение, что я каждый раз одалживаю в знак глубочайшей благодарности за то, что именно даю в долг, а не беру.

И обратно я денег не жду. Считая каждый заем чуть ли не подарком, я, во-первых, рассуждаю реалистично. Те, кому приходится занимать у друзей, чаще всего не в том положении, чтобы возвращать, а я, конечно, никогда попрекать не стану. Во-вторых, не ожидая возврата, я избегаю разочарования. Но должен сказать, во многих случаях – хотя и не всегда – деньги-таки возвращали.

Однажды ко мне обратился за деньгами друг-нееврей, и я, не говоря ни слова, достал чековую книжку и выписал чек. Он пообещал вернуть через шесть недель – и вернул. А потом сказал:

– Я сперва обошел друзей-неевреев – и все мне отказали. К тебе я пришел в последнюю очередь, потому что ты еврей, – и ты дал денег.

Я лишь сказал – надеюсь, получилось с доброй иронией:

– Ого, да еще и процент не попросил. Наверное, я просто забыл, что я еврей.

Но вернемся к Старджону. Тед был из тех, кто возвращал всегда, однажды даже спустя столько времени, что я уж и забыл о долге.

Конечно, с этим ему не всегда было легко. Как-то раз Тед договорился об участии нескольких фантастов в каком-то проекте на радио. К сожалению, у руководителя что-то не срослось и все отменилось, гонорары не выплатил – деньги небольшие, но все же. Тед месяцами уламывал его раскошелиться. В конце концов тот поддался, и каждый писатель получил чек, в том числе я.

Через несколько недель я получил от Теда довольно жалобное письмо. Он в красках расписывал, на что ему пришлось пойти, чтобы добыть деньги, и добавил: «Из всех писателей, кому я отправил чеки, поблагодарил меня только ты».

Мне всегда казалось, что проявлять небольшие знаки доброты не так уж сложно, зато люди наверняка охотнее сделают добро в ответ.