Хотя 1939 год выдался таким насыщенным благодаря писательству и знакомству с фантастами, главная проблема никуда не делась. Я не мог прожить на 197 долларов в год, так что был вынужден считать писательство приятным хобби, но не больше.

Не попав в медицинский, я должен был решать, чем займусь, когда учеба подойдет к концу. Мне все еще казалось глупым просто уходить с дипломом бакалавра. Так бы я работы не нашел – и мне пришлось остаться в колледже.

Если вариант с доктором медицины (MD) отпадал, мне оставалось устремиться к степени доктора философии (PhD). Поможет ли найти работу докторская степень, я не знал, но главным для меня было остаться в колледже еще на два-четыре года, а после этого загадка могла бы разрешиться сама собой.

Но если поступать в аспирантуру, то по какой специальности? В колледже я по-прежнему увлекался историей, как во времена, когда брал книги в библиотеках. С тех пор я уже давно перешел к Геродоту и Эдуарду Гиббону[44].

Я думал – и помню это совершенно отчетливо, – что, возможно, стоит стать профессиональным историком. К этому лежала душа, но, подумав еще, я решил, что с таким образованием смогу найти только место преподавателя, и то, скорее всего, в маленьком колледже. Возможно, придется уехать далеко от дома, и, возможно, я никогда не смогу много зарабатывать.

Тогда я решил стать ученым в области естественных наук, поскольку тогда смог бы работать по специальности или устроиться в какой-нибудь важный исследовательский институт. Так у меня был шанс заработать много денег и славы, получить (кто знает) Нобелевку и так далее.

Но иногда от серьезных доводов толку мало. Стану я ученым, и что в итоге? Найду место в преподавательском составе колледжа, действительно маленького и далеко от дома, и так и не заработаю. (К счастью, жизнь все это перечеркнула, как я объясню дальше.)

И все же знайте, что я так и не расстался со своим желанием стать историком. Сын моего брата Стэна, Эрик, закончив колледж, поехал в Техас учиться в докторантуре по истории, а я ощутил отчетливый укол зависти и призадумался, как бы изменилась моя жизнь, если бы я сам так поступил. (Впрочем, Эрик передумал, вернулся в Нью-Йорк и стал журналистом, как отец.)

Если бы я хотел стать доктором философии, то в какой научной области? К счастью, ответ нашелся сам собой. Я уже выбрал специальность при поступлении и, поскольку тогда предполагал, что готовлюсь к медицинскому и мне нужен подготовительный курс, взял зоологию. Это одна из моих самых невероятных ошибок. Я терпеть не мог зоологию. О, я бы справился, если бы надо было только зубрить книги, но нет. У нас была лаборатория, и мы препарировали червяков, лягушек, катранов и кошек. Мне это ужасно не нравилось, хоть я и привык.

Но беда в том, что от нас требовалось найти дворовую кошку и убить ее, засунув в бак с хлороформом. Я, дурак, так и сделал. Я же всего лишь следовал приказам, как любой нацистский чиновник в лагерях смерти. Но так от этого и не оправился. Та убитая кошка живет со мной, и по сей день, спустя полвека, я хватаюсь за голову от одной только мысли о ней.

Пройдя годовой курс, я ушел с зоологии.

Это, между прочим, пример разницы между пониманием умом и пониманием сердцем. Умом я понимаю необходимость в экспериментах на животных ради прогресса медицины (при условии, что эксперименты абсолютно необходимы и причиняют минимум страданий). Я могу это убедительно доказать.

Но я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду участвовать в таких экспериментах сам или даже наблюдать за ними. Когда приводят животных, я ухожу.

Вычеркнув зоологию, я должен был выбрать между химией и физикой. Физика тоже быстро отпала, потому что требует знания математики. После многих лет легкого обучения математике я наконец дошел до интегрального исчисления и уперся в стену. Я понял, что дальше не сдвинусь, и до сих пор так и не сделал этого, разве что совсем поверхностно.

Так осталась химия, не такая уж математическая. Получается, химия выиграла за неимением конкуренции – так себе основа для выбора профессии, но делать больше было нечего.

К сожалению, из-за того, что я изначально рассчитывал на доктора медицины, а не философии, поступить стало сложно. Я посещал слишком мало курсов по химии. Для медицинского – достаточно; для аспирантуры – нет. К тому же я не нравился декану химического факультета. Со временем я понял, что не нравился ему абсолютно.

Само по себе меня это не тревожило. Я уже давно привык, что не нравлюсь учителям и профессорам – несомненно, по уважительной причине. Однако декан мог и, судя по всему, собирался не пропустить меня в аспирантуру.

Так началась наша дуэль. Он раз за разом гнал меня из кабинета; я раз за разом возвращался со сводами правил, гласившими, что я могу поступить на испытательный срок, на котором останусь, пока не сдам недостающий курс – физическую химию.

Я добился своего чистейшим оголтелым упрямством. Я обрел поддержку других сотрудников факультета, и декан сдался, но жизнь мне не упростил. Я мог попасть на курс физической химии при условии, если пройду полную программу других курсов (для которых требовалось знать физическую химию). В придачу от меня требовали средний балл как минимум «хорошо», иначе бы мне не дали кредит на курсы, и все деньги, какие я потратил бы на год обучения, оказались бы пущены на ветер. Драконовские условия, но я согласился. Какой у меня был выбор?

Я справился. На курсе физической химии профессора Луиса П. Хэммета я стал одним из трех студентов в большом потоке, получивших «отлично». Так всего спустя полгода от начала испытательного срока я стал полноправным аспирантом.

Тогда мне исполнилось двадцать, и это был мой последний академический триумф.

На самом деле со времен былой исключительности моя успеваемость мало-помалу скатывалась. В колледже я все еще считался умным студентом. Но в аспирантуре – ненамного выше среднего. Другие в целом усваивали материал лучше и легче меня, а в лаборатории я и вовсе был безнадежен. Эксперименты удавались редко, а когда удавались, я все равно отставал в проворстве и знаниях от всех остальных.

В каком-то смысле это неудивительно. Другие студенты посвятили химии жизнь. Они всерьез стремились занять выгодные позиции в академических кругах или промышленности. Я же лишь коротал время и выбрал химию, потому что все остальное еще хуже, только чтобы оттянуть черный день, когда придется искать работу и (как я угрюмо предчувствовал) не найти.

Но что же случилось с моим мнением о собственной исключительности (с которым я не расставался в детстве)? Теперь, когда я уже был не гениальной величиной, а всего лишь обычным хорошистом (кого по-прежнему недолюбливали профессора), сдулся ли я, лишился хотя бы доли самоуверенности, ушел ли на задний план и приготовился к неизвестности и сожалениям из-за жизни, что началась за здравие, а закончилась за упокой?

Как ни странно, ничего подобного. Все это меня не тронуло, мнение о себе не поколебалось. Видите ли, я стал мудрее. И начал понимать, что академические достижения – это не просто отметки да контрольные, которые лишь более-менее произвольно и незначительно отражают прогресс молодежи. А истинной ценностью всего, чем я занимался в школе (и библиотеке), стала основа для знаний и понимания в самых разных областях.

И неважно, что остальные аспиранты лучше разбирались в химии. Большинство остались практически безграмотны в десятках других сфер, где я-то чувствовал себя как дома.

Я начинал понимать, что я не специалист; что в любой области найдутся те, кто знает куда больше меня, кто может в этой области заработать деньги и славу, тогда как я не мог. Я – универсал, нахватавшийся немалых знаний практически обо всем. Есть сотни или тысячи разных специалистов, говорил я себе, но Айзек Азимов всегда будет только один. Сперва это ощущение казалось довольно смутным, но со временем проступало все отчетливее.

Мания величия? Нет! Я разумно оценивал свои способности и таланты и собирался продемонстрировать их миру.

Мои успехи в химии угасали (пока, увы, не угасли совсем), но творческие успехи росли, а ощущение исключительности стало прочным (и, пожалуй, обоснованным), как никогда.