Я стал «фанатом» научной фантастики (это слово – сокращение от «фанатика», я не шучу) в середине 1930-х. Под этим я имею в виду, что не ограничивался только чтением. Я пытался приобщиться к жанру. И самым доступным способом стали письма в редакцию.

Во всех фантастических журналах печатались колонки с письмами, читателей призывали писать. Больше всего меня интересовал журнал Astounding Stories («Изумительные истории»). Он начал жизнь в 1930-м в издательстве Clayton Publications. После мартовского выпуска 1933 года его вместе с Clayton задушила Великая депрессия, но эстафету приняли Street & Smith Publications – самый крупный издатель бульварного чтива.

Так через полгода после своей смерти Astounding воскрес с октябрьским выпуском 1933 года. И под творческим руководством редактора Ф. Орлина Тремейна быстро стал самым успешным научно-фантастическим журналом – и просто лучшим. Он существует и сейчас, хотя сменил название на Analog Science Fact – Science Fiction[28] («Аналоговый научный факт – научная фантастика»). В январе 1990-го журнал отпраздновал шестидесятый юбилей (но, к моему великому сожалению, я не смог прийти из-за болезни).

В Astounding я и написал свое первое письмо в 1935 году, и его напечатали. Как и любой фанат, я перечислил, какие рассказы мне понравились и не понравились, обосновал, почему, и попросил о гладких краях, а не типичных грубых из дешевой бумаги, которые крошились и оставляли повсюду ошметки. (В конце концов журнал стал печататься с гладкими краями. С таким решением тянули не из-за нелюбви к читателю. Сглаживание краев стоило денег.)

К 1938 году я писал в Astounding каждый месяц, и обычно меня печатали. Для меня это оказалось важнее, чем я мог себе представить.

Существовали и другие способы фанатеть. Некоторые знакомились друг с другом (например, через колонки с письмами – там указывались имена и адреса). Если жили неподалеку, то встречались, обсуждали рассказы, обменивались журналами и так далее. Это переросло в фан-клубы. В 1934 году один журнал придумал Фантастическую лигу Америки, и вступившие в нее читатели заводили друзей по всей стране.

Постоянно пропадая в кондитерской, я ничего не знал о фан-клубах, и мне даже в голову не приходило вступить в Лигу. Но одноклассник заметил мое имя в письмах из Astounding и в 1938 году прислал открытку с приглашением на встречи Фантастического клуба Квинса.

Это меня невероятно взбудоражило, и я тут же приступил к переговорам с родителями. Сперва надо следовало убедиться, что мне можно отлучиться из кондитерской. После этого – попытаться уговорить выдать деньги на проезд и пару лишних центов на случай, если мы в клубе пойдем перекусить или мне понадобится что-то купить.

Тут нужно уточнить, что я никогда не получал карманные деньги. Я работал за еду, кров, одежду и образование, и родители считали, что этого достаточно, как, впрочем, и я. О карманных деньгах я узнал из кино, комиксов и прочего, но меня не покидало со смутное ощущение, что это романтическая небылица.

Конечно, если мне требовались деньги на что-нибудь полезное (проезд до школы, обед или даже такие вольности, как кино), мне никогда не отказывали, но надо было просить. Только начав получать чеки за рассказы, я смог завести собственный банковский счет, и то с четкой оговоркой, что деньги пойдут на учебу и прочие неизбежные школьные расходы и ни на что другое.

Впоследствии мне казалось странным, что отец держал меня без гроша, но при этом свободно допускал к кассе. Конечно, мы записывали все продажи, и, если бы я время от времени забирал четвертак, это бы заметили, зато я вполне мог продать что-нибудь мелкое – сладости или сигареты, – а потом «забыть» положить деньги в кассу и прикарманить. Но меня хорошо воспитали, и подобное ни разу не приходило мне в голову, как, видимо, и отцу.

Так или иначе, получив деньги и разрешение съездить на встречу клуба, 18 сентября 1938 года я впервые познакомился с другими фанатами фантастики. Но между первым приглашением и второй открыткой с объяснением, как добраться до места встречи, в клубе Квинса произошло разногласие, и отколовшаяся группка образовала новую организацию. (В конце концов я понял, что фанаты фантастики – вздорная и неуживчивая компания, а клубы то и дело раскалываются на враждующие группировки.)

Школьный друг принадлежал к раскольникам, и я, не подозревая, что еду не в клуб Квинса, присоединился к ним. Они откололись, поскольку были активистами и полагали, что фанаты фантастики должны категоричнее заявить об антифашистской позиции, тогда как главная группа считала фантастику выше политики. Знай я о расколе, решительно бы встал на сторону отделившейся группы, так что в итоге я оказался на своем месте.

Новая группа взяла довольно длинное и высокопарное название, но в обиходе они звались футурианцами и явно были самым удивительным фан-клубом в истории. В него входили блестящие подростки – все, насколько я мог судить, из неблагополучных семей и с несчастным или по меньшей мере небезопасным детством.

И снова я стал белой вороной – из-за своей сплоченной семьи и счастливого детства, но будучи совершенно очарован футурианцами, я чувствовал, что обрел духовный дом.

Чтобы рассказать, как изменилась моя жизнь, надо объяснить мои взгляды на дружбу…

В книгах или кино часто говорят о детской дружбе на всю жизнь; об одноклассниках, которые поддерживают общение на протяжении многих лет после выпускного; о сослуживцах, которые постоянно напиваются вместе и вспоминают радости казарменной жизни; об однокурсниках, которые помогают друг другу ради былого студенческого братства.

Может, бывает и так, но я смотрю на это со скепсисом. Мне кажется, что те, кто вместе учился или служил, жили в вынужденной близости, которую не выбирали. Такого рода дружба по обычаю или подобию по-настоящему существует лишь у тех, кто понравился друг другу независимо от места встречи или сблизился за пределами искусственной среды школы или армии, но никак иначе.

В моем случае ни одна школьная дружба не пережила школу, ни одна армейская – армию. Отчасти из-за того, что у нас не было возможности поддерживать общение за пределами школы или армии, а отчасти из-за моего эгоцентризма.

Но с футурианцами все получилось иначе. Здесь, хотя общение часто прерывалось, хотя я на долгое время терял контакт то с одним, то с другим, я обрел крепкую дружбу, которая в отдельных случаях продержалась полвека – до настоящего времени.

Почему?

Я наконец-то встретил людей, горевших тем же, чем и я; любивших фантастику так же, как я; хотевших писать фантастику так же, как я; обитавших в том же краю хаотичной гениальности, что и я. Мне не пришлось сознательно постигать родство душ. Я это почувствовал сразу, не задумываясь. Более того, в отдельных случаях – как с футурианцами, так и за пределами их сообщества – я находил духовную близость и вечную дружбу даже с теми, кто на самом деле мне не нравился.

Так или иначе, я планирую посвятить в этой книге небольшие эссе тем, кто сильно повлиял на мою карьеру или чьи судьбы как-то переплелись с моей, и не могу придумать начала лучше, чем с рассказа о самых выдающихся футурианцах.