Я собирался поступать в Колумбийский колледж – элитную подготовительную школу Колумбийского университета. Отец не мог позволить себе оплату за обучение, но предложил переживать об этом потом. Сперва надо было поступить. Я отправился на собеседование в Колумбийский университет – и впервые ступил на его кампус 10 апреля 1935 года.

Меня не приняли. Я знаю, почему. Квота на евреев в Колумбийском колледже уже была заполнена. Так я впервые столкнулся с «мешающим эффектом» антисемитизма. Но со мной обошлись человечно, а отказ объяснили тем, что я не подхожу по возрасту. Поступить на первый курс Колумбийского колледжа можно было только с шестнадцати. Мне предложили пойти в Младший колледж Сета Лоу – другую подготовительную школу университета. (Я обратил внимание, что там минимальный возраст для поступления – тоже шестнадцать, но в менее элитной школе это, видимо, роли не играло.) Он находился в Бруклине, его образовательная программа длилась два года, а последние два года я мог доучиться со студентами Колумбийского колледжа.

Я согласился. Мне практически ничего иного и не оставалось.

Но не согласился отец. Он был готов практически на все, даже занять деньги, лишь бы отправить меня в Колумбийский колледж, а не в Сета Лоу. Так что я смирился и пошел в Сити-колледж, куда тоже подавал документы и где меня приняли. Он был бюджетный, но в духе школ гетто – строго еврейский, и у выпускников было немного шансов найти хорошую работу.

Там я провел три унылых дня, и единственное, что осталось из них в памяти, – это медицинский осмотр. Всем в картах ставили WD, а мне поставили PD. Я поинтересовался. WD, объяснили мне, означает «well developed» – «хорошо развитый». PD же означало «poorly developed» – «плохо развитый». То, что я на три года младше остальных, в расчет не принималось. Я чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Но потом пришло письмо из Сета Лоу. Куда это я пропал? Отец, открыв письмо, позвонил, чтобы объяснить: это нам не по карману. Там предложили стодолларовую стипендию – и он не смог устоять. Меня перевели в Сета Лоу. Позже я получил письмо из Сити-колледжа. Они просмотрели результаты теста умственного развития, который сдавали студенты, и теперь им не терпелось поговорить со мной. Я отписал им довольно холодное письмо и сказал, что уже поздно. Я поступаю в Колумбийский. («Плохо развит», тоже мне.)

(Из-за этого случая, кстати говоря, у нас случилась большая ссора с отцом. В России письмо было таким редким явлением, что его открывал тот, кому оно первому попало в руки. Я с обидой объяснил, что в Штатах все устроено иначе. Письма, адресованные мне, открывать могу только я. Отца эта категоричность удивила, но с тех пор моя почта оставалась неприкосновенной.)

Сет Лоу тоже оказался колледжем в стиле гетто – наполовину еврейским, наполовину итало-американским. Оказывается, туда поступал излишек абитуриентов, не втиснувшихся в квоты Колумбийского.

Сету Лоу успех не сопутствовал. Стоило мне закончить первый курс, как его закрыли, и нас массово перевели в кампус в Морнингсайд-Хайтс. Оставшиеся годы я слушал лекции со студентами Колумбийского колледжа, сдавал такие же тесты и оценивался по тем же стандартам.

Но был ли я студентом колледжа? Нет. Я считался просто студентом (undergraduate student). При выпуске все студенты Колумбийского колледжа получили диплом BA – бакалавра искусств, благородное звание. Я получил BS, то есть бакалавр наук, менее почетную степень. Я думал, дело в том, что у меня специальность из сферы естественных наук, но нет, как я впоследствии узнал, так там обходились со всеми гражданами второго сорта – очередной источник моего раздражения.

Более того, в итоге университет учредил в качестве своей подготовительной программы Общеобразовательную школу. Главным образом там учились вечерники, которые днем работали. В этом учебном заведении они имели разные статусы, в том числе и студентов. А значит, я числюсь выпускником Общеобразовательной школы, и любой ленивый биограф решит, что я учился на вечернем. Это не так.

Разумеется, в конце концов Колумбийский университет в достаточной степени удовлетворился моими достижениями, присвоил мне почетную докторскую степень, превозносил меня и звал выступить на том или ином мероприятии. А когда меня пригласили выступить в Колумбийский колледж, у меня уже хватило влияния заявить, что я приду, только если меня официально занесут в список выпускников 1939 года. Они сделали это, и в 1979 году я посетил встречу в честь сорокалетия со дня выпуска. Не потому, что хотел (обычно я не хожу на встречи выпускников, потому что не особо ценю погружение в ностальгию), но тогда пришел, чтобы, так сказать, заявить права. Я не знал больше никого на встрече, а они мало знали обо мне – вряд ли кто-то помнил, что я был их однокурсником.

Выходит, во многом мои годы в колледже – неудача посерьезнее старшей школы. Ухудшились и мои оценки. В начальной и средней школе я считался самым умным. В старшей – одним из самых умных. В колледже я стал просто умным.

Но самая большая неудача поджидала меня в конце обучения.

Дело в том, что опасным было само по себе окончание учебы. Пока я ходил в младшую, среднюю, старшую школу и колледж, я был школьником, жил дома, работал с семьей, вел привычную и размеренную жизнь.

Но годы шли, приближались выпуск и диплом бакалавра, мне предстояло искать работу. Выпускался я в 1939-м. Мне исполнялось девятнадцать, и ситуация с работой оптимизма не внушала.

А главное, некоторые дороги были для меня закрыты, что бы я ни делал. Никаких шансов устроиться туда, где евреев не принимали по определению, – естественно, именно там и начиналась карьерная лестница к самым престижным и прибыльным позициям. Но не буду оправдываться антисемитизмом. Даже не будь я евреем, но все еще оставаясь собой, меня бы никуда не взяли. Я производил не лучшее впечатление – нескладный, прыщавый, улыбался до ушей без причин, отчего, по-моему, у меня было довольно глупое выражение лица, да вдобавок невероятно неуклюжий в разговорах. Представить не могу, чтобы я кому-то понадобился.

Единственным решением оставалось продолжать учебу и, если возможно, готовиться работать на самого себя. По странному стечению обстоятельств в итоге я достиг этой цели, сам того не заметив. На предпоследнем и последнем курсах я продал свои первые два-три рассказа и заделался профессиональным писателем.

Но я еще даже не помышлял, что смогу заработать творчеством больше нескольких долларов на карманные расходы. Мысль о писательстве как карьере, к тому же прибыльной, могла прийти в голову только человеку с манией величия, а я, несмотря на всю свою самоуверенность, все же не такой.

Среди открытых для евреев профессий с частной практикой наиболее престижными и перспективными казались врач, стоматолог, юрист, бухгалтер и так далее. Лучше всего, конечно, врачу. Множество нью-йоркских медиков были евреями – для нас это считалось верной дорогой к успеху в слегка антисемитском обществе.

Так вышло, что на это уже давно рассчитывал отец. Как только я окончу колледж, рассуждал он, я, естественно, поступлю в медицинский университет и стану врачом. Мне никогда не приходило в голову спорить по таким вопросам, поэтому, разумеется, я тоже так думал.

Но со временем меня стали одолевать сомнения. Во-первых, откуда взяться деньгам? Я не мог позволить себе оплату обучения, учебники и инструменты. Даже колледж получилось оплатить только каким-то чудом – с помощью летней подработки, нескольких проданных рассказов, мизерных стипендий и практически всех семейных накоплений. Лишних денег у нас не водилось. А медицинский гораздо дороже. Заработать на него шансов не было.

Что хуже, в 1938 году у моего отца развилась стенокардия, из-за чего встал серьезный вопрос, сможет ли он дальше работать в кондитерской и не придется ли мне занять его место, поставив крест на всех надеждах, кроме карьеры лавочника.

К счастью, отец, тогда весивший сто килограммов, целеустремленно сбросил вес до семидесяти и больше не толстел до конца жизни. Он принимал лекарства и продолжал работу в кондитерской, но вариант с учебой в медицинском все равно оставался сомнительным.

Плюс ко всему был еще и вопрос отъезда из дома. Что, если бы меня приняли в университет где-нибудь в Огайо или Неваде?

Факт остается фактом: я прожил дома всю жизнь и покидал Нью-Йорк только в очень редких случаях и на кратчайшие сроки. Опять же, как и в случае с долгими часами работы, я бы мог взбунтоваться и, как только появится шанс и исчезнет необходимость оставаться дома, с огромным удовольствием отправился бы постигать мир. Мой брат Стэнли так и поступил. Они с женой объехали весь свет и остались в полном восторге.

К сожалению (или, возможно, к счастью – кто тут разберет?), во мне желание путешествовать зачахло. Я не хотел уезжать из дома. Даже боялся этого. Я не мог уснуть от мысли, что придется перебраться в другой штат, жить одному и самому о себе заботиться. Я этого просто не умел.

Конечно, со временем мне пришлось покинуть дом, заботиться о себе и в придачу о жене с детьми. Но каждый раз, когда я могу назвать какое-то место своим домом, я мгновенно привязываюсь к нему и не хочу оттуда уезжать.

Так было всегда, и со временем моя неприязнь к путешествиям, мое желание оставаться дома в комфортном и знакомом окружении только усилились. На данный момент я живу в Манхэттене и провел здесь больше двадцати лет. Я делаю все от меня зависящее, чтобы не покидать Манхэттен. Говоря совсем откровенно, меня даже из квартиры не особо тянет выходить. Ужасно завидую литературному детективу Ниро Вульфу[27], который практически ни разу не выходил из своего дома на Западной Тридцать Пятой улице.

Следующая причина – самая простая. Чем больше я думал, тем больше понимал, что не хочу быть врачом – никаким. Я не переношу вида крови, меня мутит от одних разговоров об увечьях и чрезвычайно удручают описания болезней. Я по своему опыту знаю, что люди привыкают ко всему. Привык и я, когда взял в колледже курс зоологии, но повторять этот болезненный процесс больше не хотелось.

К счастью, проблема медицинского разрешилась сама собой. Я подавал документы только в пять профильных вузов Нью-Йорка (поскольку твердо настроился не уезжать из дома). Два, в том числе Колледж врачей и хирургов Колумбийского университета, отказали мне сходу – возможно, из-за квоты на евреев. В остальные три я ходил на собеседования и, как обычно, произвел не лучшее впечатление. Обратите внимание – не специально: я изо всех сил старался быть очаровательным и приятным, но это просто не мое – по крайней мере, так было в то время.

Меня отвергли все пять, когда я еще учился на третьем курсе, а когда я подал документы через год, отказы пришли еще быстрее.

Это ужасно разочаровало отца. Впервые его исключительный сын попробовал силы в чем-то значительном – и проиграл.

Полагаю, ему казалось, что в этом есть моя вина (а так оно и было), поэтому отношения между нами на какое-то время охладели. Сам я точно пострадал от уязвленной гордости – я все-таки человек. Моего лучшего друга по колледжу – с худшей успеваемостью, зато очень презентабельного, – приняли в медицинский, и ненадолго мной овладело болезненное чувство зависти, которое я почти никогда не испытываю.

Впрочем, я все же оправился, и дальнейшая жизнь только подтвердила мои мысли, что мне не дано быть врачом. Даже если бы денег на учебу хватило, меня бы подвергли новым унижениям, а затем и вовсе бы отчислили – просто потому, что у меня нет нужных способностей и, что важнее, подходящего темперамента.

Какой бы это был удар. Вот от него я бы мог уже и не оправиться. Я всегда вспоминаю об этом опасном периоде жизни с огромной благодарностью к прозорливости и уму тех, кто составлял требования для поступления и постарался не допустить меня в медицинский.