ОЛИВИЯ

Глава 35

Вот уже две недели мы без конца брели по бескрайним равнинам. Две недели путешествовали вместе с тем, что осталось от нашего маленького, измученного племени. Никто не пел песен, никто не заводил пустых разговоров — казалось, мы стали призраками, оставив свои души там, в день нападения кайова. И всё же мы продолжали идти, словно этим пытались напомнить самим себе, что всё ещё живы.

Серое Перо никогда не задерживался на одном месте надолго. Стоило нам немного обосноваться, как он снова отдавал приказ двигаться дальше.

Мне было всё равно. Во мне больше не осталось воли. Я просто делала то, что мне говорили. Нужно идти сюда? Хорошо. Нужно три дня идти без остановки? Хорошо. Нужно принести дрова с предгорий? Хорошо.

Ничто больше не имело значения.

Ничто… кроме воспоминания о прикосновениях мужчины, который пришёл ко мне той ночью. Его появление в непроглядной темноте моего типи две недели назад не укладывалось у меня в голове. Он успокаивал меня. Говорил со мной с такой нежностью.

Разве тьма может быть доброй? Неужели даже у демонов могут биться сердца? Неужели в их разбитых душах ещё способна теплиться хоть искра света?

Я отказывалась в это верить.

И всё же… его прикосновения были такими нежными, такими заботливыми. Они медленно возвращали меня к жизни. Мне хотелось снова оказаться рядом с ним. Хотелось, чтобы он снова пришёл ко мне. Но он больше не появлялся, и одиночество становилось только сильнее, будто всё это было лишь сном, который растворился с наступлением утра.

Неужели я сама его придумала? Одну минуту он был рядом, а в следующую уже исчез. Может быть, он был таким же демоном, как Бальтазар? Или его создало моё измученное сознание?

Я отказывалась верить, что в нём жила та же демоническая душа, что и в Бальтазаре. Нет. Он подарил мне утешение и силы. Все порождения тьмы, которых я встречала прежде, были жестокими и безжалостными. Особенно Бальтазар, в котором не было ни капли доброты. Бальтазар приносил только боль и страдания. А человек, пришедший ко мне, кем бы он ни был, утешал меня. Ни одно порождение тьмы не стало бы этого делать. Но то, как он исчез, как легко и стремительно двигался, вновь заставляло меня сомневаться и думать, что, возможно, он всё-таки принадлежал тьме.

Я надеялась, что скоро получу ответы.

— Оливия!

Звук моего имени вырвал меня из воспоминаний. Я подняла голову, щурясь на высокую траву, окружавшую меня.

— Оливия! — Голос прозвучал громче и настойчивее.

Я наклонила голову набок, разглядывая тускло-лиловые колоски прутьевидного проса.

— Оливия! — На этот раз моё имя прозвучало как крик.

Трава передо мной заколыхалась, и сквозь высокие стебли начала пробираться чья-то фигура.

Я не сводила с неё взгляда, пока бесформенный силуэт постепенно не обрёл знакомые очертания.

Почему Эмили бежит ко мне?

— Оливия, — запыхавшись, произнесла она, остановившись передо мной. — Тебе нельзя вот так уходить одной. Я так испугалась. Обернулась, чтобы что-то тебе сказать, а тебя уже нет.

Я смотрела на неё сквозь пелену собственного безумия, словно передо мной было неизвестное науке животное. Казалось, я наблюдала за миром через стекло, находясь где-то очень далеко. Я настолько отдалилась от собственного тела, что почти впала в кататонию¹².

Эмили дёрнула меня за рукав.

— Оливия, перестань так на меня смотреть. Ты меня пугаешь! Пойдём.

Она потянула меня за собой, словно непослушного ребёнка.

Я послушно пошла следом, спотыкаясь так, будто мои ноги разучились ходить, хотя мы делали это каждый день.

Но рядом с Эмили меня неизменно накрывали воспоминания о боли и утрате. Её рука больше не приносила мне утешения по ночам. Бальтазар оставил на мне свой след. А ужас той битвы отнял у меня ребёнка.

Когда мы добрались до места привала, я опустилась на землю и наклонилась к небольшому ручью, который извивался среди пойменной равнины¹³, словно садовая змея. В воде на меня смотрела исхудавшая незнакомка с пустыми глазами, а её спутанные волосы свисали вокруг лица, будто потухшие угли.

Кто эта женщина, которая смотрит на меня?

Когда-то мои волосы сияли огнём. Я защищала слабых, двигалась легко, словно ветер, и всегда держала голову высоко.

Я покачала головой, и незнакомка повторила моё движение. Её уродливое отражение пошло рябью на холодной воде.

— Кто ты? — прошептала я. — Почему ты не можешь меня утешить? Потому что ты похожа на живой труп. Тебе нечем меня утешить.

Я тяжело вздохнула и поднялась, оглядываясь по сторонам.

Наш жалкий отряд расположился на земле и верхом на лошадях, устроив полуденный привал.

В мою сторону направлялся Марселиус. В руках он нёс что-то похожее на вяленое мясо.

Мой желудок болезненно сжался.

Он протянул мне полоску мяса.

— Вот. Тебе нужно поесть.

Я выхватила его у него из рук и принялась жадно грызть, словно изголодавшийся зверь. Последнее время я часто ела именно так. Все манеры, которыми я когда-то обладала, остались где-то позади — там, где на земле смешалась кровь Романа и моя.

Марселиус покосился на меня, затем отвёл взгляд.

— Нам нужен план.

— И что, по-твоему, мы должны планировать? — Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Мы всё ещё ищем дневник? Кинжалы Солнца и Луны? Или теперь сосредоточимся на поисках Джона Джеймса? Что для тебя сейчас важнее? — спросил Марселиус, болезненно поморщившись, встретившись со мной взглядом. Почти сразу он отвёл глаза.

— Нахуй Джона Джеймса. И тебя тоже нахуй. Искать что-либо уже бессмысленно. Бальтазар победил. Он может прийти за мной в любую минуту. Я готова умереть. Я хочу быть рядом с Романом и моим ребёнком. — Я снова провела рукой по губам. — И кроме того, я больше не хочу иметь ничего общего с воспоминаниями и записями той суки, которая меня родила.

Марселиус покачал головой.

Я доела последний кусок и уставилась на Марселиуса, словно голодная собака, надеясь, что у него найдётся ещё.

— Это всё, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Нам придётся экономить еду, пока не добудем что-нибудь ещё. Эти ебаные кайова забрали все наши запасы.

Он смачно сплюнул густую мокроту возле своих мокасин и скрестил руки на груди.

Я посмотрела на вязкий плевок, затем перевела взгляд на извилистый ручей, сбегавший с предгорий и петлявший так же бесцельно, как и моя жизнь.

— Мы не можем сдаться, Оливия. Подумай обо всех невинных людях, которым угрожает Бальтазар.

— Вот ты этим и занимайся. Я не стану тебе мешать. — Я небрежно махнула рукой.

— Блядь, Оливия! Когда ты уже придёшь в себя? Я тоже пережил потерю. И выжил.

Я резко повернулась к нему, охваченная яростью.

— Ты превратился в ублюдка, Марселиус. Ты позволил тьме боли и утраты поглотить себя. Ты пытался уничтожить Романа и убить меня. Так что не строй из себя святого, ладно?

Не дожидаясь ответа, я продолжила:

— Я никогда не смогу смириться с тем, что узнала о своей матери. О женщине, которая меня вырастила и заботилась обо мне. Она пыталась убить меня, неужели ты не понимаешь? Она ненавидела меня. Она была слишком занята тем, что трахалась с мужиками в разных эпохах, чтобы у неё осталось хоть немного любви ко мне. И теперь я буду ненавидеть её до конца своих дней. Я не хочу иметь с ней ничего общего. Чёрт… может быть, она вообще всё это и подстроила.

— О чём, чёрт возьми, ты вообще говоришь? — Марселиус нахмурился.

Я вскинула руки над головой.

— Может, их с Бальтазаром связывало нечто большее. Он знал, что она родила меня. Мама постоянно исчезала в своих экспедициях, якобы разыскивая «артефакты». — Я изобразила пальцами кавычки вокруг слова «артефакты», презрительно скривив губы. — А на самом деле, наверное, тайком бегала к нему, чтобы трахаться со своим главным любовником — Бальтазаром. А потом они вместе строили планы.

Я принялась нервно потирать ладони.

— Да! Готова поспорить, они обсуждали, как уничтожить меня, если я вдруг переживу попытку матери избавиться от меня. Спорю, именно мама умоляла его сломать меня. Это всё она подстроила.

— Оливия, ты вообще понимаешь, насколько безумно и бредово это звучит? Ты совсем потеряла связь с реальностью, — сказал Марселиус и развернулся, собираясь уйти.

Мой взгляд упал на нож в ножнах у него на поясе.

— Подожди!

— Зачем? — Он обернулся через плечо.

Я метнулась к нему, как змея, и выхватила нож из ножен.

— Оливия, что ты делаешь? — Он бросился ко мне, но я успела отвести клинок подальше.

— То, что должна была сделать уже давно.

Я резко наклонила голову и согнулась вперёд, позволив волосам упасть перед лицом. Схватив их в кулак, словно конский хвост, я одним движением отрезала не меньше двадцати пяти сантиметров.

— Оливия! — Марселиус вырвал нож у меня из рук. — Блядь… Что ты творишь?

— Я избавляюсь от памяти о своей матери. Она жила в кончиках моих волос. Я никогда их не стригла. Но теперь она умерла для меня. И я только что срезала её со своей головы. — Я подняла густые пряди, словно держала в руках скальп поверженного врага. — Здесь покоится мама — разрушительница чужих жизней, шлюха для всего света!

Я размахнулась и отбросила волосы прочь.

Порыв ветра подхватил их, разметав по воздуху.

— Летите на все четыре стороны! — крикнула я вслед разлетающимся прядям. — Исчезните из моей жизни!

Я резко повернулась к Марселлиусу.

— Вот. Видишь? У меня больше нет матери. — Я провела ребром ладони по горлу. — Для меня она умерла. Умерла! Ты слышишь?

— Да, слышу. Ты сошла с ума. Вот что я слышу. Дай знать, когда будешь готова составить хоть какой-нибудь план. — Он забрал у меня нож, убрал его обратно в ножны и пошёл дальше.

— Нам не нужен никакой план! — крикнула я ему вслед. — Всё кончено. Мы никогда не найдём этот чёртов дневник.

Я повернулась к предгорьям, где росло несколько редких деревьев. Чуть дальше виднелись другие. Лесом это назвать было нельзя — слишком уж редким он был. Но даже эти деревья казались спасением после бесконечных травянистых равнин, по которым мы неделями брели. И я решила пойти туда.

Я двинулась вдоль извилистого ручья. Когда-то журчание воды, перекатывавшейся через камни, успокаивало меня. Но теперь этот звук стал резким, словно грохот барабанов, отбивающих ритм конца той жизни, которую я когда-то знала.

Когда я вошла в рощу, она напомнила мне Сиэтл. Моя жизнь в Сиэтле теперь казалась не более чем сном, выдуманной историей. И чем дольше я о ней вспоминала, тем сильнее сомневалась, что всё это вообще было на самом деле. Неужели я действительно там жила? Неужели Ли существовал? А Папа? Тристан? Хоть кто-нибудь из моего прошлого?

Жизнь путешественника во времени разрушала рассудок. Когда проживаешь сразу несколько исторических эпох, как теперь прожила я, сама ткань того, что принято называть реальностью, начинает казаться зыбкой. А после всех потерь, которые мне пришлось пережить, было трудно сказать, сохранила ли я вообще здравый рассудок.

Устав даже от такой короткой прогулки, я остановилась у ручья и тяжело опустилась на гладкий валун. Как это стало происходить со мной постоянно, я снова расплакалась. Я настолько ослабла, что буквально перестала узнавать саму себя. Моё отражение в ручье, которое я увидела сегодня, стало для меня настоящим потрясением. Когда-то я тренировалась часами, до изнеможения. Проводила бесконечные дни в спортивном зале, оттачивая свои навыки и обучая других защищать себя. Я так гордилась собой. Я была воином. Неудержимой силой.

А теперь не могла подняться даже на небольшой холм без того, чтобы не остановиться перевести дыхание. Какой жалкой и трагичной стала моя жизнь.

Впереди, среди деревьев, послышался шорох, и я напряжённо замерла. Я была слишком слаба, чтобы отбиться даже от ребёнка. А если это кайова? Тогда я умру через несколько секунд.

Я задержала дыхание, боясь пошевелиться, вдохнуть или сделать хоть что-нибудь, что могло бы выдать моё присутствие.

Между деревьями медленно двигалась человеческая фигура.

На мгновение я подумала, что это то самое порождение тьмы, которое спасло Романа и гладило меня по голове две недели назад. Но нет. Незнакомец шёл слегка сгорбившись, как старик.

Слабое зимнее солнце наконец пробилось сквозь облака, и тонкие лучи скользнули между голыми ветвями деревьев. Свет упал на незнакомца, озарив его лицо.

Я застыла, не веря своим глазам. Неужели это обман зрения? Или Бальтазар послал мне очередное наваждение, чтобы окончательно выебать мне мозг?

С громким вскриком я вскочила на ноги и бросилась к своему папе.

— Папа! — закричала я.

Услышав мой голос, он удивлённо поднял голову.

— Папа! Ох, папа! Я думала, что больше никогда тебя не увижу. — Рыдая, я обвила руками его шею и крепко прижалась к нему. — Я думала, ты умер! Я видела, как Тристан выстрелил в тебя. Я собственными глазами видела, как ты упал на землю.

Он похлопал меня по спине.

— Ну-ну, — произнёс он голосом, таким же треснувшим и сухим, как сломанные ветви.

Я замерла.

Этот голос не был голосом моего папы.

Но это должен был быть он. Просто обязан. Сходство было поразительным.

— Мне надо было тебе поверить. — Я снова разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо. — Не надо было быть такой упрямой. Ты был прав во всём. Насчёт путешествий во времени. Вообще во всём. Я была полной дурой, что не послушала тебя. А теперь за мной охотится какой-то безумный демон… и я потеряла своего ребёнка… И… о! Я вышла замуж за замечательного мужчину. Папа, тебе бы так понравился Роман! Он совсем не такой, как Тристан. Благородный, честный, сильный, порядочный. Когда мы познакомились в Древнем Риме, он был гладиатором.

Папа продолжал снова и снова похлопывать меня по спине.

— Представляешь? Я попала в Древний Рим. Некоторое время я жила у Романа и его домоправительницы. И вела себя ужасно. Тебе бы совсем не понравилось, как я себя вела. Ты бы обязательно меня отчитал. И был бы прав. Я была несправедлива, хотя Роман и Амара всего лишь пытались мне помочь.

Я говорила без остановки, рассказывая ему почти обо всём, через что мне пришлось пройти за последние несколько лет.

Он ничего не отвечал. Только продолжал гладить меня по спине.

— Я так сильно люблю тебя, папа, — с трудом выдавила я сквозь слёзы. — Так сильно. Если бы я тогда тебя послушала, ничего этого не случилось бы. Наверное… наверное, всё могло быть иначе. Кому вообще нужно проходить через такой ад, чтобы усвоить жизненный урок? И в чём вообще этот урок? Не привязываться ни к чему и ни к кому? Потому что именно так я теперь думаю. Мне кажется, мне суждено остаться одной и всю жизнь убегать от Бальтазара, пока однажды он наконец не убьёт меня.

Внезапно я поняла, что его неловкие похлопывания прекратились. Папа стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела.

— Что случилось, папа? — спросила я, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть ему в лицо.

Да. Всё то же доброе, изборождённое морщинами лицо.

— Я сказала что-то не то? Просто… я столько всего пережила. Мне так нужно было с кем-нибудь поговорить. И вот ты здесь. Настоящий. Стоишь прямо передо мной!

Я широко улыбнулась.

Это была первая улыбка, появившаяся на моём лице за многие недели.

Папа задумчиво прикусил нижнюю губу — жест, которого я никогда раньше за ним не замечала.

Я медленно отступила на шаг.

— Мне очень жаль, дорогая. Мне жаль, что тебе пришлось пережить столько потерь и горя, — сказал он с выражением искреннего недоумения на лице.

Кажется… именно это и нужно было сказать.

Тогда почему я вдруг почувствовала такое смятение?

— Спасибо, папа. Для меня это очень много значит.

— Дорогая… — начал он.

Дорогая?

Разве папа хоть раз называл меня дорогой? Он называл меня по-разному: солнышко, милая, а когда я была маленькой — своей маленькой обезьянкой. Но дорогая?

Моё лицо исказилось от недоумения.

— Папа… что такое? — Мой голос дрожал.

— Прости, дорогая… но я не твой отец, — тихо сказал мужчина.

— Что?.. — Я отшатнулась. — Но вы выглядите совсем как он.

— Нет. Я…

Внезапно где-то в лесу с громким треском что-то проломилось сквозь кусты. Мы оба резко повернули головы на звук.

К нам быстрым шагом направлялся Марселиус с какой-то дурацкой улыбкой на лице.

— Прошу прощения, сэр. Это моя жена. После того как мы потеряли ребёнка, она лишилась рассудка. — Он посмотрел на меня. — Оливия, любовь моя, пожалуйста, оставь этого доброго старика в покое. Ты приняла его за другого человека.

Он протянул мне руку.

— Я не твоя жена, идиот! По-моему, это ты спятил, если так считаешь.

Я попятилась от Марселиуса.

— Милая… — сказал он, обнимая меня за плечи. — Давай просто вернёмся к остальным, хорошо?

Я тут же вывернулась из-под его руки.

— Нет! Я никуда с тобой не пойду. Ты мне не муж!

— Простите, сэр. С тех пор как мы потеряли ребёнка, она всё время такая. — Марселиус беспомощно развёл руками.

Я замахнулась, пытаясь ударить его в челюсть, но кулак лишь скользнул по его лицу, почти не причинив вреда.

— Милая… — предостерегающе произнёс Марселиус.

— Я тебе не милая. Я для тебя никто! — Я опустила голову, собираясь боднуть его в грудь.

Он ловко шагнул в сторону.

— Послушайте, мисс. Мне жаль, что вы приняли меня за своего отца. И мне искренне жаль, что вам пришлось столько пережить. Я знаю, что такое страдание, — сказал мужчина, прерывая мою вспышку.

Я посмотрела на него.

Я была так зла на Марселиуса, что почти забыла, что этот человек всё ещё здесь.

— Не нужно извиняться, — сказала я, внимательно вглядываясь в его лицо. — У вас лицо моего отца. Я решила, что вы — это он. Но ошиблась.

— Возможно, я смогу это объяснить. — Мужчина широко развёл руками. — Наверное, есть причина, по которой я так похож на вашего отца.

— Есть? Какая?

— Что ж… должен кое в чём признаться. Я позволил вам говорить гораздо дольше, чем следовало. Наверное, мне стоило остановить вас ещё в самом начале. — На его лице появилось виноватое, немного смущённое выражение. — Но меня совершенно захватила ваша история.

— Правда? — Я прищурилась. — Почему?

— Потому что большую часть своей жизни я изучал Рождённых временем.

Я резко отпрянула, словно он только что ударил меня.

— Что?.. Что вы такое говорите?

— Позвольте представиться. — Он сделал шаг вперёд и протянул мне руку. — Меня зовут Джон Джеймс.