РОМАН

Глава 26

С хриплым, полным ужаса криком я очнулся в этом тюремном аду без окон и света, абсолютно уверенный, что тараканы пожирают моё лицо. Я чувствовал, как их крошечные лапки ползают по моим щекам, ощущал, как их челюсти впиваются в мою плоть, отрывая куски и заталкивая их себе в пасти. Я яростно царапал собственную кожу, не понимая, всё ещё нахожусь в кошмарном сне или уже проснулся в этом аду.

Лишь нащупав покрытую жёсткой щетиной челюсть, свободную от насекомых, я понял, что это был очередной бред. Лихорадка всё ещё сжигала меня изнутри, медленно лишая рассудка.

Это место и правда было адом. Гораздо хуже всего, что мне довелось пережить в подземельях Колизея.

Дни и ночи сливались в одно бесконечное марево. В этой камере не было света — лишь изредка слабый луч проникал через открывающуюся дверь. Я уже не понимал, какое сейчас время.

Желудок сводило от скудных, беспорядочно приносимых подачек, которые чьи-то невидимые руки бросали в камеру. Услышав звон ключей и щелчок замка, я полз по грязному каменному полу на четвереньках. Подняться на ноги сил уже не осталось. Острая, простреливающая боль в лодыжке не прекращалась ни на миг, беспощадно терзая меня.

Стоило двери приоткрыться, как из щелей выползали крысы. За каждый кусок еды приходилось сражаться с этой мерзостью. Иногда они оказывались быстрее и утаскивали мою пищу обратно под землю прежде, чем я успевал доползти до двери. Тогда я сворачивался там, где лежал, и снова проваливался то в забытьё, то в полусон, ожидая следующей подачки.

С потолка непрерывно капала вода. Иногда её капли грохотали в ушах, словно раскаты грома. Иногда звук казался далёким и едва различимым. Когда у меня ещё оставались силы, я подползал к этому месту, устраивался прямо под каплями и открывал рот. Вода, отдававшая ржавчиной и плесенью, мучительно медленно наполняла его. Часто я начинал кашлять и выплёвывал всё прежде, чем успевал проглотить, после чего приходилось начинать заново.

От здешней вони меня постоянно выворачивало. Справлять нужду было некуда, поэтому, когда тело уже не могло терпеть, я пытался доползти до самого дальнего угла камеры. Но даже там невозможно было укрыться от смрада.

Я понятия не имел, сколько времени провёл здесь, но казалось, будто прошли уже недели. В глубине души я был абсолютно уверен, что Оливия больше никогда не вернётся.

Теперь я уже ждал смерти. Пусть бы она пришла как можно скорее.

Снаружи, в коридоре, раздались тяжёлые шаги. Я потащил своё измученное тело по каменному полу, надеясь успеть добраться до чёрствого хлеба раньше крыс.

Дверь открылась, но никакого хлеба внутрь не бросили. Вместо этого в поле моего зрения появились две чёрные пары сапог.

— Вставай, грязная свинья, — сказал Бальтазар.

Чтобы говорить, требовалось слишком много сил, поэтому я продолжал неподвижно лежать.

— Я сказал, вставай, — приказал Бальтазар.

Я не мог заставить себя даже открыть рот.

— Что, язык проглотил? Или оглох? — Он присел так близко, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего. — Вставай.

Мне удалось лишь сглотнуть.

Бальтазар поднялся и сделал шаг.

Его сапог с силой опустился на мою распухшую лодыжку.

Из моего горла вырвался мучительный крик.

— Вот видишь. Я же знал, что голос ты ещё не потерял. Так воспользуйся им.

— Мне нечего тебе сказать, — прохрипел я. — Что тебе от меня нужно?

— Что мне от тебя нужно? — Он усмехнулся. — Сейчас все карты у меня на руках, а тебя от смерти отделяет лишь паутина. Что мне вообще может быть от тебя нужно? Ты жалок.

Его сапог с силой ударил меня в живот.

Я глухо застонал, свернулся калачиком и прижал к груди единственную здоровую ногу.

— Тогда почему бы тебе просто не убить меня и не покончить с этим?

— Потому что я ещё не закончил с тобой. Ты по-прежнему остаёшься идеальной приманкой. Оливия надеется снова увидеть тебя живым, поэтому сейчас мечется, как мышь, пытаясь найти дневник. Хочешь посмотреть, чем она занимается?

Оливия.

Где-то глубоко в груди вспыхнул едва заметный огонёк — словно тусклое мерцание моего сердца. Я уже не мог представить, что когда-нибудь снова увижу её. Бальтазар сделает всё, чтобы этого не произошло.

— Нет, — простонал я.

— Ну же. Давай посмотрим, чем она занята.

Он присел рядом со мной и поднёс к моему лицу кинжал Оливии.

В моей груди слабо дрогнуло сердце, когда я увидел отражение моей любимой.

Под её глазами залегли тёмные круги, а прекрасные волосы беспорядочно спадали на лицо. Казалось, она куда-то ехала, а по обе стороны от неё находились Марселиус и Эмили, оберегая её.

Я потянулся к кинжалу, желая прижать его к груди, чтобы хоть так почувствовать её рядом.

Бальтазар тут же выхватил его у меня и положил на пол вне моей досягаемости.

— Хватит. Нам нужно обсудить кое-что другое.

— Например что? — Мои веки сами собой закрывались — держать их открытыми уже не было сил.

— Например тебя. Я хочу показать тебе твою жизнь, гладиаторское отребье, — сказал Бальтазар и в конце мерзко расхохотался.

— Валяй. Ты не сможешь показать мне ничего, что причинило бы мне боль.

Живот всё ещё ныл после удара его сапога.

Бальтазар снова расхохотался.

— Ты это серьёзно?

— Более чем. Моя мать сделала всё, чтобы вырастить меня. Вот и вся история.

Господи… каким же я был слабым. Даже разговор отнимал последние силы.

— Значит, ты никогда не ненавидел человека, который подарил тебе жизнь, — сказал Бальтазар скорее как утверждение, чем как вопрос.

Я с трудом заставил себя открыть глаза.

— О чём ты?

— То есть ты вырос счастливым единственным ребёнком матери-одиночки? Я правильно понимаю? — Бальтазар с ухмылкой смотрел на меня сверху вниз.

— Почти так. Да. У нас случались трудные времена, но ничего по-настоящему страшного. — Я перевёл дыхание. — Моей матери приходилось тяжело работать швеёй, чтобы прокормить нас и сохранить крышу над головой. Но она никогда не жаловалась.

Моё тело снова задрожало. Холодный каменный пол заставлял меня непрерывно мёрзнуть, если только меня не сжигала лихорадка.

— Тогда почему ты столько лет искал своего отца? Ты всегда ненавидел его за то, что он бросил твою мать. Презирал этого богатого шейха за то, что он не обеспечивал вас. — Улыбка исчезла с лица Бальтазара, а взгляд стал хищным, словно он ждал моей реакции.

Я застыл.

Откуда он это знает?

Я никогда никому об этом не рассказывал. Даже Оливии. Самой глубокой тайной было моё отчаянное желание узнать, кем был мой отец.

— О, я видел все твои жалкие попытки найти его, — сказал Бальтазар, медленно расхаживая вокруг меня. — Однажды я даже следовал за тобой, когда показалось, что ты подобрался совсем близко. Это было в центре Лондона, когда ты был ещё совсем юнцом. Ты пытался выдать себя за взрослого и набрался наглости заявиться в трактир, где, как говорили, остановился твой отец. Только тебя вышвырнули оттуда. Просто выбросили за дверь на улицу, словно безродную дворнягу. Если бы я оказался там на две минуты раньше, то успел бы встретиться с твоим отцом, а не смотреть, как тебя с позором выкидывают за порог. Видимо, он ушёл через чёрный ход, почувствовав моё скорое появление.

Я помнил тот день до мельчайших подробностей.

Через знакомого знакомого я узнал, что турецкого шейха, подходившего под описание моего отца, видели в Лондоне вместе с его свитой. Мне также рассказали, что каждый вечер он ужинает в трактире под названием «Чертополох и Лебедь».

Мне всегда говорили, что я выгляжу старше своих лет, и я решил, что без труда войду внутрь и потребую от отца возместить всё, чего была лишена моя мать.

Но у входа стоял огромный детина. Он лишь взглянул на меня, расхохотался и сказал:

— Даже не мечтай, парень.

Он схватил меня за лацканы и швырнул от двери прямо в кучу помоев на улице.

Когда я поднялся на ноги, от меня разило человеческими испражнениями, пищевыми объедками и мочой, которые вылили из окна сверху.

Позор того дня до сих пор жил в моей памяти. Мне пришлось украдкой вернуться домой и придумать историю, почему от меня так ужасно пахнет. Я не мог признаться матери, что пытался найти своего отца и заставить его помочь ей.

В голове снова всплыли слова Бальтазара: «Если бы я оказался там на две минуты раньше, то успел бы встретиться с твоим отцом.»

— Откуда ты знал моего отца? — спросил я, собрав остатки сил, чтобы оттолкнуться от пола. Я был слаб, словно истощённый голодом котёнок.

— Скажем так, мы с твоим отцом были старыми друзьями, — ответил Бальтазар.

Его размеренные шаги стихли прямо передо мной. Он присел и сжал мою челюсть своими костлявыми пальцами.

Боль была адской, но сил вырваться у меня не осталось.

— Твой отец — один из нас. Он — Тьма, такой же, как и я. Давным-давно мы были с ним напарниками.

Я попытался отпрянуть, вырваться из его отвратительной хватки.

— Это нелепо. Моя мать была хорошей женщиной. Она никогда не связалась бы с кем-то вроде тебя.

— Вот тут ты ошибаешься. Один из наших величайших талантов — обманывать, соблазнять и манипулировать. Твоя мать стала жертвой чар Амира.

— Я тебе не верю, — сказал я, повысив голос, но слова тут же оборвались приступом кашля.

Бальтазар молча дождался, пока я приду в себя. Затем произнёс:

— Неважно, во что ты веришь. Это правда. Мы с ним были лучшими друзьями, и он предал меня. Если я когда-нибудь снова найду его, он станет покойником.

Желание защитить отца заставило меня выплюнуть слова раньше, чем я успел подумать.

— Если он тебя предал, то, не сомневаюсь, ты это заслужил.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

Бальтазар резко отшвырнул мою голову в сторону и поднялся на ноги. Затем снова принялся расхаживать по камере.

— Твоя мать… она была очень красивой женщиной. Удивительно, что твой отец не убил её, когда она ему наскучила. Именно так мы и поступали. Мы трахали красивых женщин, потом убивали их и пожирали их души. Так мы становились сильнее. Но почему-то Амир… да, твоего отца зовут Амир… почему-то он не убил её. Вместо этого сказал: «Я буду убивать ради тебя, но, пожалуйста, не трогай Элизабет».

На лице Бальтазара появилось задумчивое выражение.

— И, как последний дурак, я послушал его. Пока он меня не предал.

Ужасная мысль пронеслась сквозь затуманенный лихорадкой разум.

— Это ведь не ты убил мою мать?

Бальтазар небрежно махнул рукой.

— Я потерял к ней интерес, когда Амир перестал с ней встречаться. Меня куда больше интересует найти Амира и уничтожить его. — Он посмотрел на меня сверху вниз, презрительно скривив губы. — Какой же ты слабак. Твоя мать бы тобой стыдилась. А вот твой брат, Марселиус, в десять раз сильнее тебя. В его крови течёт Тьма.

Меня невольно передёрнуло. Я едва мог осознать, что был зачат от того же демонического семени, что и Бальтазар. От этой мысли пробирало до костей.

Но Тьма текла в крови Марселиуса?

— Мы близнецы, — сказал я. — Он может быть кем угодно, но Тьмы в нём нет. Ни в одном из нас.

Я попытался сесть, но боль оказалась слишком сильной, и я снова рухнул на пол.

Бальтазар безрадостно расхохотался.

— Твой брат любит убивать. Он словно пёс, однажды попробовавший курятину, — Марселиус уже никогда не избавится от вкуса крови во рту. Да и не захочет. Он всегда будет получать удовольствие от убийств.

Он снова присел передо мной.

Я поднял руку, прикрывая лицо, на случай если он опять захочет схватить меня своими когтистыми пальцами за челюсть.

— Надо было привести сюда Марселиуса, чтобы он помог мне поиграть с тобой. Он гораздо больше похож на меня, чем ты думаешь. Мы бы отлично повеселились.

— Ты ошибаешься! — попытался крикнуть я, но из горла вырвался лишь хрип, похожий на лай умирающей собаки. — Марселиус совсем не такой, как ты.

— О-о…

Бальтазар потянулся, будто хотел потрепать меня по голове.

Я резко дёрнулся, не позволяя ему прикоснуться ко мне.

Он убрал руку и ухмыльнулся.

— У тебя слабость к брату? Не стоит. Тьмы внутри него слишком много. Почему-то на него она повлияла куда сильнее, чем на тебя.

— Ты ошибаешься, — повторил я уже более твёрдым голосом. — Во всём. Почему я вообще должен верить хоть одному твоему слову, если ты сам признался, что умеешь только лгать, соблазнять и манипулировать?

Его ноздри раздулись, и он мрачно уставился на меня.

— Ты мне отвратителен, Александр. Оливия устанет от тебя. Она полюбит Тьму в другом мужчине и перестанет видеть в тебе хоть что-то привлекательное. Да… — Он задумчиво погладил подбородок. — Придёт другой, такой же, как я. Другой, в ком живёт Тьма. И он уведёт её у тебя. Запомни мои слова.

Острая боль пронзила мне сердце.

А вдруг это правда?

Неужели один из этих мерзких демонов, всё ещё бродящих по земле, действительно способен соблазнить Оливию и увести её у меня? Я уже видел, как Бальтазар подчинил её своей воле. Шрамы на моём теле были тому доказательством. Насколько будет легко другому мужчине с такой же демонической природой, как у Бальтазара, соблазнить мою будущую жену?

— Хотя таких, как мы, осталось уже совсем немного, — задумчиво произнёс Бальтазар, словно разговаривая сам с собой.

Он тяжело вздохнул, опустился на пол, подтянул колени к груди и обхватил их руками.

— Нет… Я перебил почти всю Тьму, что ещё оставалась на этой земле. Ты ведь видел… видел стену с кинжалами в соседней комнате. — Он махнул рукой в сторону стены справа от меня. — Столько жизней…

В его голосе прозвучала странная печаль, будто все эти убийства всё-таки оставили след в его душе.

Хотя души у него нет…

— Даже Далия однажды перестанет быть мне полезной. И тогда мне придётся убить и её.

Он впился в меня взглядом хищной птицы, высматривающей добычу. По его губам скользнула ледяная улыбка.

— Если, конечно, Оливия не убьёт её раньше. Но она слишком слаба, чтобы причинить вред даже мухе.

Я яростно посмотрел на него.

— Оливия вернётся. И вместе мы уничтожим тебя. Мы найдём оружие и убьём тебя, Бальтазар.

— Оружие? Какое ещё оружие? — Его взгляд стал острым, как клинок.

Я понял, что проговорился, и больше не произнёс ни слова.

Бальтазар прижал ладонь к моему торсу.

Она обожгла меня, словно раскалённое клеймо, прожигая кожу сквозь кожаную одежду. Я взревел от ослепительной боли, разрывавшей всё моё тело.

— Хватит! Хватит!

Он театрально убрал руку и прорычал:

— Это лишь малая часть того, что я способен с тобой сделать, гладиаторское отребье.

В нос ударил едкий запах горелой кожи, пока мучительная боль продолжала разрывать меня изнутри.

Бальтазар поднялся и навис надо мной.

— Тебе меня не пережить. Смерть придёт за тобой очень скоро. Она уже идёт к тебе, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

— Ты солгал Оливии! — простонал я, раскачиваясь на каменном полу.

— Разумеется. Никто не знает, где ты находишься. Никто никогда не найдёт тебя здесь. Но раз уж ты здесь, почему бы мне немного не развлечься? Быть демоном так одиноко. — Он нарочито тяжело вздохнул и неторопливо направился к двери. Выйдя, он мягко прикрыл её за собой.

В замке загремели ключи, и я снова оказался заперт в своей тюрьме.

Из моей груди вырвался долгий, тихий стон. Боль была такой сильной, что я уже не мог ясно мыслить. Всё в голове смешалось.

И вдруг я заметил на полу кинжал Оливии — там, куда Бальтазар положил его раньше.

Неужели он даже не понял, что оставил его здесь?

Это потребовало огромных усилий, но мне всё же удалось доползти до кинжала. Когда я посмотрел на отполированное лезвие, в сверкающем металле отразилось её прекрасное лицо. Оливия сидела, бессильно прислонившись к груди Марселиуса, пока они ехали верхом на его лошади.

Почему именно Марселиус утешал её? Она заболела? Была ранена? Как ни странно, я не чувствовал к брату ни капли ревности. Лишь благодарность за его заботу.

О, Оливия… Боюсь, я умираю. Я не переживу этих ран. Не говоря уже о том, что этот безумец сделает со мной, когда вернётся. Я сломлен.

Жар лихорадки вновь захлестнул меня, сливаясь с ужасной болью обожжённой кожи. Медленно я перевернулся на бок, подтянул колени к груди, поцеловал рукоять кинжала Оливии, прижал его к сердцу и свернулся вокруг него, представляя, что это она лежит рядом, прижавшись ко мне животом, пока мы спим в объятиях друг друга.

Я снова провалился в бред. Мысли о смерти, тараканах, крысах и о том, что я больше никогда не увижу Оливию, терзали мой разум.

— Роман, — тихо произнёс мужской голос. — Проснись.

Я резко очнулся и всмотрелся в темноту, но никого не увидел.

Очередной лихорадочный бред.

Мои веки снова закрылись.

— Роман. Ты должен проснуться. У нас нет времени!

Я крепко зажмурился.

Это моя душа разговаривает со мной, готовя меня к смерти.

Чья-то сильная рука встряхнула меня за плечо.

— Роман! — прошипел голос.

— Забирай меня. Я готов, — пробормотал я, не желая открывать глаза.

— Роман! Это не сон. Ты должен проснуться!

— Кто ты? Я умираю? — спросил я, с трудом приоткрывая веки.

— Не сегодня, если я смогу этому помешать.

Могучие руки подхватили меня и с лёгкостью подняли, словно ребёнка.

— Я держу тебя. Нам нужно немедленно уходить отсюда.

— Кто ты? — снова спросил я, неожиданно ощущая странное спокойствие в его крепких объятиях.

— Кто я — неважно. Важно лишь вытащить тебя отсюда до возвращения Бальтазара. Он не должен узнать, что я здесь был. Скоро он вернётся. Нам нужно спешить.

Он поудобнее перехватил меня одной рукой, другой открыл дверь, затем тихо прикрыл её за нами и бесшумно зашагал по коридору.

— Тебе ещё не время умирать, Роман. Всё только начинается.

Тусклый свет свечей в коридоре заставил меня болезненно прищуриться. Слишком долго я был погружён в кромешную тьму.

Мужчина прошёл под каменной аркой, и мы оказались снаружи.

Я глубоко вдохнул свежий воздух.

— Где мы?

— Это не имеет значения. Важно лишь то, куда мы направляемся.

Он понёс меня к двум лошадям.

— Я не смогу ехать верхом, — сказал я. — Я слишком слаб.

— Сможешь. Всё, что от тебя требуется, — держаться за лошадь. Я буду рядом.

Он осторожно усадил меня на спину лошади. Я тут же обмяк, вцепившись в гриву, чтобы не свалиться. Мои ноги беспомощно свисали по бокам — сломанные, ослабевшие, совершенно бесполезные.

— Я упаду, — прошептал я.

— Я буду рядом, — ответил он, садясь на своего коня.

Я видел его лишь краем глаза. Стоило попытаться посмотреть прямо, как он исчезал, окончательно убеждая меня, что всё это — очередной лихорадочный бред. Но ещё ни один сон не казался настолько реальным. Этот загадочный человек спасал мне жизнь.

— Твой кинжал у меня, — сказал он, беря поводья моей лошади. — Я сохраню его, пока мы не доберёмся до места назначения. Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Но почему? Кто ты? Или ты всего лишь плод моего воображения?

— Можешь быть уверен, я вовсе не плод твоего воображения, — ответил он. — Я не дам тебе погибнуть. Но нам нужно торопиться. Бальтазар не должен нас найти.

Я снова посмотрел на него, различая в темноте лишь изумрудные глаза.

Откуда он вообще узнал, где меня держат? Почему помогает мне?

От бесконечных вопросов у меня разболелась голова.

Вокруг нас ночные насекомые продолжали свою убаюкивающую песнь, потирая крылья о спины. Над головой висел тонкий серп луны.

Успокоенный тем, что мне удалось вырваться, и убаюканный размеренным цокотом копыт, я прижался к шее своей лошади и погрузился в глубокий сон без сновидений.