Глава 19

Павильон Хризантем, место обитания Мамочки Фудзино, резиденция Старшей Фрейлины находился совсем рядом с Павильоном Весенней Луны, всего-то делов — выйти через центральный вход, через раскрытые, пахнущие свежим клеем двери, только вчера поставленные взамен выбитых, спуститься вниз по ступеньками из полированного дерева, выкрашенного в красный цвет и уже изрядно потертого в центре, там, куда люди ступают чаще всего, по выложенной плоскими камнями дорожке — отойти от крыльца. Затем перейти дорогу, настоящую дорогу, состоящую из слоя утрамбованного гравия с песком, эта улица вела к Восточным воротам дворца, а потому переходить ее нужно было осторожно, дабы не столкнуться с носильщиками паланкинов или лошадьми что везут навьюченные тюки с продуктами в Императорскую кухню или не дай бог — с парадной процессией кого-нибудь из наместников, которые обязаны раз в два года посещать столицу дабы преподнести Императору дары и уплатить налоги.

После пересечения дороги снова начиналась дорожка мощеная плоскими камнями, ведущая к центральным воротам Павильона Хризантем. Так что можно сказать, что резиденция Мамочки Фудзино находилась по соседству с Павильоном Весенней Луны, разве что немного сдвинута в сторону Внутренних Покоев по диагонали.

Этот путь мы с Бай Лин проделали в полном молчании. Я впереди, неспешно семеня в белых одеяниях, будучи завернута в них так, что широко шагнуть никак не представлялось возможности. И она — чуть позади, за левым плечом. Еще до Ночи Короткого Клинка я заметила, что в минуты опасности эта Бай Лин смещается ко мне за спину и именно за левое плечо, знает, что я правша и что с правой стороны она мне только мешаться будет. Умная девочка. Умная, красивая, мечом владеет как белошвейка иглой, на язык острая, кланяться не приучена… и откуда она такая? Откуда Императрица взяла этих боевых танцовщиц, девушек что полегли под первыми же залпами из самурайских длинных луков-юми? Есть у меня пара догадок, учитывая, что и вооружение, и манера вести бой у них явно континентальная, причем не с Чосон, а именно ханьская. Как-нибудь однажды я ее обязательно спрошу, ну или она сама расскажет. Конечно, если мы с ней доживем до этого момента, а то смертность в этой части дворца зашкаливает, люди мрут направо и налево что твои мухи.

Столбы центральных ворот Павильона Хризантем были обернуты белой тканью и на них висели бумажные обереги с написанными заклинаниями от злых духов. Ворота распахнуты и пусты. В отличие от нашего павильона, кажется, что здесь ничего и не поменялось. В нашем павильоне ворвавшиеся черные учинили разгром, выломав добрую половину перегородок, сломав и порубив все, что может быть сломано и порублено и когда они успели, спрашивается?

У Мамочки же все было цело и невредимо, все было так, как я когда-то запомнила, входя в боевой отряд личных служанок Госпожи Фудзино под третьим номером. Во внутреннем дворе повсюду висели белые полотнища, над дверями-перегородками были прилажены бумажные обереги, царила пустота и тишина, никого не было, только откуда-то издалека высокой нотой отозвалась бива.

Я двинулась в сторону центрального павильона прямо по дорожке, вымощенной камнями. Вспомнилось как когда-то я стояла на коленях на этих самых камнях, ожидая пока Госпожа Фудзино вынесет свой приговор. Как попыталась блефовать, прикидываясь одержимой духом-китцунэ и как старая карга переиграла меня в два счета на своем поле, приняв мою игру и затеяв свою в ответ. Как показала мне что разница в тысячу лет и обладание знаниями из будущего вовсе не делают меня умней или хитрей чем местные. Что, даже не зная про Макиавелли и Талейрана, теорию игр и психологию масс — можно переигрывать таких вот зазнавшихся попаданок из будущего всухую. Что ж, век живи — век учись…

Я отодвинула перегородку-сёдзи в сторону и шагнула внутрь. Еще несколько шагов и снова перегородка. Отодвигаю и ее. Пахнет сандалом, в воздухе курится дым от ароматических палочек с благовониями, прямо в центре комнаты на низеньком столе лежит тело в белых одеяниях, перед ним в сэйдза, на коленях — три буддийских монаха в шафрановых одеяниях, которые усердно бормочут молитвы. Мой взгляд останавливается на белой ткани, Мамочка замотана в саван с головы до ног, я думала, что смогу увидеть ее в последний раз. Как она там сказала — «хотелось бы посмотреть на солнышко еще раз»? Извини, старая карга, у меня не получилось.

— Сан-сан. — откуда-то появляется Ичи, она тоже вся в белом, у нее серьезное лицо и покрасневшие глаза. Она без всяких церемоний обнимает меня и я — поддаюсь порыву, обнимаю ее в ответ.

— Вот мы и осиротели. — говорит она с кривой улыбкой. — Я знала, что ты придешь проститься с ней.

Здесь не принято ходить в дом к покойнику, потому-то двор и пустой. Даже служанок второй категории почти нет, все, кто мог отвертеться от обязанностей внутри павильона и не появляться тут — отвертелись. За кладбищами, захоронениями и местами для ритуального сожжения тут ухаживают местные парии, отверженные, буракумин. Сам ритуал сожжения тела состоится поздно вечером, а прощаться с усопшими тут не принято, потому двор пуст. Во всем павильоне только Ичи-Первая, Ни-Вторая, Си-Четвертая и я с Бай Лин. Наверное, еще Ханами… я так и не видела ее с той ночи, надеюсь с ней все хорошо.

— Конечно же я пришла. — говорю я, разрывая объятия и сделав шаг назад. — Как ты, Ичи? Как у тебя все…

— В Павильоне беспорядок. — грустно сообщает она. — Си от рук отбилась, не ест и не пьет, а Ханами пропала. Ни в порядке, но ты же ее знаешь, по ней никогда ничего не скажешь.

— Сочувствую. Могу вашу Си воспитать. — предлагаю я. Ичи мотает головой.

— Не, спасибо, Сан-сан. — говорит она и впервые улыбается искренно. — Только твоего воспитания ей еще не хватало. Мамочка ее подобрала на Западном Рынке в Хэйан-кё, там она от голода на улице помирала… для нее Фудзино и правда, как матушка была.

— Ом, ами дева хри… — бормочут монахи и один из них бьет в маленький гонг. Гулкий звук наполняет помещение, еще один — дует в большой рог и хрип-полурык вторит первому.

— Проходи, посиди. — Ичи делает приглашающий жест. Я прохожу внутрь, медленно приближаюсь к белому кокону, что лежит на низеньком столе посреди комнаты, тоже устеленном белой тканью. Откуда тут столько белого?

Склоняюсь в поклоне, сложив ладони вместе. Ом, ами дева хри. Упокойся с миром, старая карга. Никогда я тебя особенно не любила, но ты могла приказать удавить меня шелковым шнуром в тот раз, ты была в своем праве и все же — не отдала приказ. Сделала личной служанкой, подняв статус на два ранга сразу же. Обучала меня думать, как местные, лучше, чем местные, дальше, чем местные. Увидела во мне потенциал и приблизила. Именно с этой ступеньки я и прыгнула дальше — на должность Старшей Фрейлины Принцессы Павильона Весенней Луны, головокружительный рост карьеры, круче только у Госпожи Сидзуки — из танцовщицы сразу в любовницы Императора.

Отхожу от тела и сажусь на мягкую подушку сразу за монахами. Рядом опускается Ичи, где-то позади подсознанием чувствую движения Бай Лин.

— Церемония будет на горе Торидабэ неподалеку от города. — говорит Ичи.

— Если бы роса на поле Адасино никогда не исчезала, а дым над горой Торибэ никогда не рассеивался, и люди жили бы вечно — как мало было бы в мире очарования… — вздыхаю я, вспоминая Ёсида Кэнко. Дым над Торидабэ… ничто не вечно под луной.

— А? Сан-сан, что ты сказала? — наклоняет голову Ичи.

— На Адасино поле

Роса б не исчезала вовек,

Над Торибэ гора

Дымилась б в небе вечно —

Где ж тогда очарованье? — говорю я, изложив мысли философа в танка. Ичи замирает, вслушиваясь. Потом — медленно повторяет за мной — поле Адасино, гора Торибэ, дым над ней. Грустно улыбается.

— Вижу, что не зря про тебя ходит слава острой на язык поэтессы, Первая Похабница Хэйан-кё. — говорит она. — Ты не просто пришла проститься, но подарила Госпоже Фудзино свои стихи. Она всегда выделяла тебя, Сан-сан.

— Выделяла?

— Да. Я же говорила, что такую убийцу как ты мы уже не найдем. Даже Ханами не справилась бы в темноте Павильона Весенней Луны. Ты же была подобна тайфуну, подобна ярости самого Хатимана, никто не смог противостоять твоей силе, Аяко-доно.

— И все же я не справилась. — я перевожу взгляд на белый кокон савана. Спи спокойно, старая карга.

— Ты справилась. — качает головой Ичи. — Ты сделала больше, чем любой смог бы на твоем месте. Ты спасла свою химэ и всех нас, продержавшись до прихода воинов из рода Тайра. Если бы Мамочка была бы жива — она бы гордилась тобой. Даже наградила бы чем-нибудь?

— Наградила? Меня?

— Да. Например, перестала бы бить тебя веером по голове.

Мы молчим. Монахи читают молитвы, время от времени кто-то из них бьет в барабан, кто-то дует в трубу, сделанную из пожелтевшей кости, и снова погружаются в назойливое бормотание мантр. Никто больше не придет попрощаться с Госпожой Фудзино, тут так не принято. Даже Императрица Рэнка не придет, чтобы сказать напоследок пару слов той, кто погибла ради ее блага, до конца исполнив свой долг. Ради чего умерла старая карга? Чтобы Рэнка сохранила власть еще на два года? Потому что никакой реставрации власти Императора не будет, Императорский род не сеет и не пашет, у них нет ни денег, ни риса, ни своих клинков, они обречены быть марионетками в руках влиятельных кланов, раньше это были Фудзивара, а потом станут Тайра. Затем — Минамото, после Сэнгоку Дзидай — Токугава. Но в тщетной попытке стать самостоятельной Рэнка бросила Фудзино прямо в жернова истории, под клинки северян из Минамото и Абэ. Никто не должен был выжить, это должна была быть красивая легенда о предательстве и верности, о том как девушки в шелковых одеяниях встали на защиту своей Императрицы против воинов в тяжелых доспехах с мечами-тати и луками-юми. Как погибли, пронзенные стрелами и порубленные клинками служанки, как моя химэ покончила бы с собой перед красным паланкином «своей смертью свидетельствую протест против вопиющего беззакония!». Мертвые герои куда как покладистее живых.

Но одна деталь не встала в строчку этого уравнения, не была учтена Рэнкой при планировании. И я ее понимала, тут и везение, ливень в ночи, грохот грома и рев льющейся воды, вынудившей первую волну нападающих убрать луки в чехлы. Шум дождя не дал им услышать меня в темноте, вода залила бумажные фонарики, оставив только масляные светильники из меди, а их было всего ничего. Темнота, шум, потолочные балки, переплетение бамбуковых жердей как колючая проволока, торчащие из-за спины, мешающие длинные луки… и я. Одетая в темное и совершенно невидимая. Из-за шума — неслышная. Без доспехов — значит легкая. Бегущая по потолочным балкам, значит — вездесущая. Мне очень повезло. Скольких я убила? Не помню, та ночь слилась в сплошной поток образов, в кипяток, обжигающий правую руку после того, как лезвие клинка входило в щель между шлемом и кирасой, туда, где и сонная артерия и яремная вена переплетаются вместе… и уравнение Императрицы не сошлось. Мы выжили. Продержались до того момента как воины в алых доспехах не вломились в уже разгромленный павильон и не перебили оставшихся черных.

Но выжили мы в том числе благодаря жертве Мамочки, которая уселась в красный паланкин. Потом скажут, что она спасла Императрицу, спрятав ее в шкафу или под полом, а сама заняла ее место, но я и Ичи знаем, что никакой Императрицы не было в ту ночь в павильоне. Это все одна большая приманка… на которую купился Лорд Токихира и его сторонники из Минамото. Теперь это повод к чисткам, к тому, чтобы объявить войну. Повод, который был так нужен Рэнке.

Вот и все, чем послужила Мамочка своей Императрице — она стала поводом для войны.

— Спи спокойно, Мамочка. — бормочу я себе под нос. — Я помню твои слова. — и действительно я помню. «Я знаю в чем заключается мой долг, Маленькая Буковка, знаешь ли ты?» — вот они. Глядя на белый кокон савана, я понимаю, что не собираюсь быть такой как она. Я не стану очередным поводом для войны и не умру покорно чтобы кто-то наверху спокойно убрал пешку с доски. Ну уж нет. Говорят, что дети могут сделать только два вывода из жизни родителей — решить быть таким же как папа или мама… или же решить, что никогда не станут такими же как папа или мама. Я не стану такой как Мамочка. У меня нет долга перед Императрицей, перед Императором, перед этой страной или влиятельными кланами.

Я кланяюсь еще раз, молча встаю и выхожу из комнаты. Вслед за мной семенит Бай Лин. Я думаю о том, что Мамочка была умной, но в то же самое время осознанно выбрала умереть за интересы своей повелительницы. Если бы ей дали время и возможность самой принять решение она бы обязательно нашла путь как сделать все то же самое, но без таких жертв, она бы обязательно нашла способ. Не обязательно было умирать чтобы дать возможность Рэнке опрокинуть шахматную доску. Но против прямого приказа тут не попрешь, вот потому-то она и была такой грустной тем вечером. Она так и не увидела следующий рассвет… подумать только, такая простая вещь как увидеть рассвет может сделать человека счастливым. Сколько рассветов мы уже успели увидеть и не испытывали благодарности и восхищения? Я иду по дорожке, вымощенной камнем, и думаю о том, что Мамочка совершила свой подвиг, потому что у нее был приказ. У нее была ее хозяйка и она умерла за нее. Может быть — за страну.

Вспоминаю древний гимн Бодхидхармы, гимн монахов-воинов и ступаю в такт словам, проносящимся в голове. У меня нет родины, земля и небо стали моей родиной. У меня нет крепости, неколебимый дух — моя крепость. У меня нет властелина, Путь — вот мой властелин.

У меня нет хозяина. Я выбираю свой путь, Мамочка.

— Снова тучи на небе. — говорит Бай Лин из-за левого плеча. — Будет дождь?

— Тучи? — бросаю взгляд на небо, которое и вправду заволокло темным. — Надеюсь это не помешает зажечь погребальный костер. Дым над горой Торибэ… ты пойдешь со мной вечером?

— Вместе с Госпожой Фудзино будут отправлены в последний путь и все остальные, кто погиб, защищая Хозяйку Внутренних Покоев. Всем присвоены ранги придворных дам. — говорит Бай Лин, задирая голову и глядя вверх. Это уже начался дождь или капля, что стекает по ее щеке?

— Может быть ты останешься со мной? — предлагаю я. — В свите Принцессы Весенней Луны есть места, полно мест. Или отправишься на родину?

— У меня нет родины, Сан-сенсей…

— Значит судьба.