Глава 18

Я сидела, скрестив ноги под собой и смотрела в стену, считая вдохи и выдохи. События последних дней здорово выбили меня из колеи, сперва позволив мне выпустить своего внутреннего темного вволю порезвиться. Для существования вида природа ограничила внутривидовую агрессию, волк никогда не перегрызет глотку другому волку, ядовитые змеи не выпускают свой яд в своих соплеменников, тигр не убьет другого тигра. Их поединки за территорию или самок — ритуальные. Среди прочих видов человечество гордо носит корону самого массового убийцы себе подобных. И в голове у каждого представителя нашего рода есть два механизма насилия — первый вспыльчивый и яростный, загорающийся от обиды и стремящийся нанести удар сразу же. Когда запускается этот механизм, сердечный ритм усиливается, в кровь впрыскивается боевой коктейль гормонов, приводя тело в готовность к схватке. Это скорее страж границы, дающий силы для отстаивания себя в стае. И второй… о, второй совсем другой. Второй — хладнокровный, сфокусированный и настойчивый, просчитывающий варианты. Когда он у руля — сердцебиение становится тише, ровнее, дыхание затихает, зрачки расширятся… и не надо думать, что второй мягче первого, вовсе нет. Это хладнокровный убийца себе подобных, полностью сосредоточенный на своей задаче. Его я и называю своим темным попутчиком и вкупе с первым оба вдосталь насытились позавчерашней ночью, дав волю инстинктам и холодной, обдуманной ярости.

Именно поэтому я потом и не смогла противиться чашке теплого сакэ в горячей воде Императорских Купален, моя воля уже была подорвана пиршеством насилия и внутренней дрожью от того факта что я прошлась по краю и уже заглянула в бездну… когда тебя оттаскивают от края за шиворот — ты некоторое время несешь в себе то ощущение полной пустоты и безразличия во взгляде, которым бездна вглядывается в тебя.

Естественно, я напилась. Госпожа Сидзука не зря является самой приближенной любовницей Императора, она простая танцовщица, а имеет доступ к телу Сына Неба… и не только к телу. Она — опытный игрок, ей пришлось выживать в театральных труппах, которые в этом времени считаются почти борделями, ей пришлось бороться за место под солнцем, в отличие от Императрицы Рэнки, которой просто повезло родиться дочерью рода Фудзивара. Нет, Императрица тоже змеюка, я ее оправдывать не собираюсь, но она скорее дворцовая гадюка, в то время как Госпожа Сидузка выжила в суровых условиях внешнего мира.

Так что ничего удивительного в том, что Сидзука сыграла на расстроенных струнах моей души, моей и моей химэ. Напоила нас. Наверняка выставила на посмешище, я вот даже толком не помню, что там на поэтическом конкурсе было, помню только, что песни горланила, пила сакэ, била чашки об пол и… все. Интересно, придется ли мне теперь делать себе сэппуку на том основании, что я вчера опозорила род своего отца, род Господина Такэда и род моей химэ. Она вроде из Нара?

Я сажусь прямо, складываю руки внизу живота, одну ладонь в другую и закрываю глаза. Мне нужно вернуть контроль. Еще немного и я начну на людей срываться, а это непозволительно. Вдох. Представить как белая энергия праны проникает в каждую клеточку тела. Выдох. Черная слизь и коричневый гной, все нечистое, что скопилось внутри — выдыхается наружу, тут же впитывается в дерево пола, в землю под ним. То, что вредно для тела и души — полезно для земли, гармония и свет во всем окружающем меня мире, вдох. Выдох. Я — дышу. Позавчера, когда я рванулась на свет из темноты павильона, на какой-то момент я была ясно видна, четкая мишень для хорошего лучника и если бы я не метнулась в сторону сразу после того как выскочила во внутренний двор — меня догнала бы стрела. Длинная, тяжелая боевая стрела с черным древком и оперением, с наконечником-срезнем, с моим именем на ней. Ударила бы в спину, точно так же как и ту из Белых Кушаков и точно так же как она — я бы упала навзничь и заскребла бы ногтями по полированным доскам пола… а идущий следом черный перехватил бы свой тати обратным хватом, чтобы удобнее ударить сверху вниз, добивая. Клинок вошел бы в спину, разрывая плоть и пронзая сердце… и все.

Что потом? Представляю, как бы меня хоронили, теперь я — знатная дама, никакого больше кладбища для служанок, меня бы вывезли за город, завернули в белый саван, надо мной пропели бы сутры буддийские монахи, возложили бы на деревянный помост и подожгли бы. Пламя взметнулось бы до небес, а когда все сгорело бы — от моего тела остался бы лишь пепел.

Я выдыхаю. Медитация на смерть, древняя практика осознанности бытия. Я могла бы умереть не от стрелы. Представляю как Господин Суруга оказался бы намного лучшим фехтовальщиком, чем он был и в ответ на мою попытку остановить его выпадом в предплечье — остановил бы меня. Шаг назад, перенаправление клинка в сторону, тычок — и вот уже я а не он — стою с разрезанными венами и сухожилиями, не в силах удержать меч… стою и в моем взгляде — отчаяние, потому что я знаю что будет дальше. Он шагнет вперед, поднимая свой массивный тати, а я — закрою глаза, подаваясь вперед. Его удар разрубит меня от плеча до пояса, а он — шагнет вперед, отталкивая тело с клинка. Взмахнет им, веером рассыпая кровавые брызги и вытрет плоскость клинка, зажав его локтевым сгибом. А потом — будет огненное погребение.

Или — яд. Императрица не любит Госпожу Сидзуку, следовательно и Госпожа Сидзука не в восторге от Императрицы. А я в числе тех, кто помогает Императрице восстановить свою власть… значит во вчерашнем сакэ мог быть яд. Представляю, как я корчусь на шелковых простынях, выблевывая свои внутренности, изо рта у меня идет темная слизь, я мочусь кровью, отказывают почки, судорога сводит грудь и вот наконец — останавливается дыхание…

Тихий стук.

— Сан-сама? — робкий голос из-за перегородки. Сора пришла меня будить. Она отодвигает перегородку-сёдзи, встречается с моим взглядом и облегченно вздыхает, тут же берет себя в руки и кланяется.

— Доброе утро, Сан-сама! — говорит она, вносит в комнату поднос с утренними мелочами, садится на колени уже по эту сторону перегородки и закрывает ее. Да, тут каждый раз танцы с бубном, нельзя просто так отодвинуть перегородку-дверь и внести поднос, что вы. Надо сперва поставить поднос (у него снизу ножки-подставки, так что это скорее маленький столик уже) на пол, сесть рядом в сэйдза, на пяточки и коленки, уже сидя — чуть приподнять и отодвинуть перегородку так что бы не шуметь и не стучать, поклониться, встать, перенести поднос через порог, снова поставить поднос на пол, снова сесть в сэйдза и наконец закрыть за собой перегородку. Целая церемония только для того, чтобы поднос занести, не могут местные жить проще, все им надо усложнить.

— И тебе доброго утра, Сора. — отвечаю я. Сора принесла влажные полотенца с горьким цветочным ароматом, тазик с водой, частый гребень и веточку жимолости — для свежего дыхания. Пока я привожу себя в порядок после вчерашнего, она помогает мне, расчесывая волосы и сооружая прическу на голове. Перегородка отъезжает в сторону и на пороге появляется Бай Лин, она с ног до головы в белом, у нее сухие, красные глаза, а на поясе больше нет меча, ее любимого цзяня.

— Сан-сенсей. — кланяется она. Заносит в комнату и кладет рядом с моим футоном белый тканевой прямоугольник. Глядя на него, я понимаю, что это такое. Одежда. Здесь цвет смерти — белый. Как снег над горами — чтобы помочь душам усопших освободиться от земной грязи и мирской суеты и помочь правильно пройти границу между мирами. Правильно, сегодня же день похорон Мамочки Фудзино и всех остальных.

— Бай Лин. — зову ее я и она — поднимает взгляд на меня. Вид у нее усталый, круги под глазами, в белках глаз — красная сеточка лопнувших капилляров, но рука не дрожит. Держится.

— Ты как себя чувствуешь? — спрашиваю ее я. — Если тебе тяжело, можешь отдохнуть… до церемонии.

— Спасибо, Сан-сенсей. — кланяется она. — Но в том нет нужды. Когда я двигаюсь… мне легче, когда руки заняты.

— Захочешь поговорить — приходи. — говорю ей я. — Я выслушаю. Как здоровье у тех кто… у твоих друзей?

— Вэй Лин скончалась сегодня утром. — сухо отвечает она. — Мэй Хуа никогда больше не сможет ходить. Остальные… остальные в порядке, как и я.

— Мне жаль.

— Не стоит, Сан-сенсей. Мы знали на что идем. — поднимает голову девушка. — Вы пойдете в Павильон Хризантем? С утра оттуда приходила служанка, сказала, что омовение тела закончилось.

— Лучше никуда не ходить, Сан-сама! — вздрагивает Сора. — Лучше лишний раз не заходить в дом, где покойник!

— Обязательно зайду. — говорю я. — Сейчас в порядок себя приведу, химэ проведаю и пойду.

— Кувабара, кувабара… — бормочет Сора себе под нос местный аналог «чур меня, чур», смерть тут считается чем-то нечистым, так что лучше держаться от всего этого подальше. При этом Сора совершенно упускает из виду что еще позавчера у нас во внутреннем дворике тьму народу в капусту порубили и постреляли, если так вдуматься, то надо было бежать прочь отсюда куда глаза глядят, но нет. Это ее не волнует, а вот похоронный обряд — очень даже. Очень удобное суеверие, как леопард — пятнами, тут боюсь, а тут не боюсь. Кувабара, кувабара, да.

Переодеваюсь в белое, оставляю свой цзянь по примеру Бай Лин, подпоясываюсь тем самым черно-белым кушаком, повернув его на белую стороны и заткнув сзади за пояс свой айкути. Иду в спальню к химэ, благо идти недалеко. У ее двери вижу мнущуюся Идзуми, которая сидит у перегородки с подносом и делает сложное лицо, не решаясь войти.

— Доброе утро, Идзуми. — говорю я ей. — А ты чего сидишь тут? Химэ спит еще?

— Я… доброе утро, Сан-сама! — кланяется она и выпрямляется, глазки у нее так и бегают из стороны в сторону. Натворила чего?

— Послушай. — вздыхаю я и сажусь напротив нее на пол, так же как и она — в сэйдза. — Мы уже говорили об этом. Я все еще та самая Сан-сан, что пришла сюда фрейлиной, не надо меня бояться. Понимаю, что прошедшие события оставили свой след, однако хочу сказать, что это все выдумки, то, что про меня во Внутреннем Дворе сейчас говорят. Не убивала я сотню человек и не пытала Темного Тэнгу рода Минамото и уж тем более не клялась на крови что убью всех и каждого из Минамото, это все враки. Обращайся ко мне как прежде и не переживай, ладно?

— Сан-сама! — Идзуми снова падает в догэдза, прижимаясь лбом к полу. — Да я и не верю во все эти враки! Я же сама все видела!

— А. Точно. — в самом деле, когда Соно-химэ выскочила со своим перфомансом «если вы не прекратите нас убивать, то я сама себя убью» — она же там рядом была.

— Я все знаю, Сан-сама, там их не сотня была. — поднимает она голову и смотрит на меня блестящими от слез глазами.

— Вот и славно…

— Их там добрая тысяча была! И вы всех-всех убили!

— Аматэрасу… — вздыхаю я. — Вот так и рождаются нездоровые сенсации, Идзуми-тян. Ты лучше скажи, химэ спит еще?

— Я… то есть… — Идзуми отводит глаза в сторону, и я понимаю, что тут что-то не так. Оказывается, она не меня боится, а… боится к химэ зайти? Но почему?

— Ладно, я сама. — встаю и берусь за перегородку, но Идзуми падает мне в ноги и я — застываю на месте, глядя на нее сверху вниз.

— Я вас умоляю, Сан-сама, только не убивайте ее! — бормочет она снизу вверх. — Пожалуйста! И Госпожу Сидзуку тоже не убивайте!

— Чего⁈ — рывком отворяю перегородку, вхожу в спальню Принцессы Весенней Луны. Вижу как она спит, свернувшись клубочком и подложив кулачок под щеку, как невинно алеют ее губки а из уголка рта вниз протянулась блестящая ниточка слюны…

— Уже утро? — одеяло приподнимается и оттуда показывается помятое лицо Госпожи Сидзуки. — Ксоо, опять проспала… где моя одежда?

— Сан-сама! Пожалуйста-пожалуйста! — хватает меня за край белого косоды Идзуми. — Подумайте! Она не виновата! Госпожа Сидзука сама пришла!

— Аматэрасу… — бормочу я себе под нос, потом поворачиваюсь к этой Идзуми, которая пытается остановить меня от убийства в порыве ревности или что она там еще себе в голове напридумывала. — Так, скажи Соре чтобы принесла еще влажных полотенец и второй комплект белых одежд, у нас гости. Вернее — гостья.

— И сакэээ… — тянет «гостья». — И горькую воду с ломтиками лимона, а еще я хочу, чтобы ты, Сан-сан — помассировала мне спинку.

— Обойдешься. — фыркаю я. — И так вчера почти весь сакэ в доме выпила, у нас жалование в год на сто пятьдесят коку всего, знаешь сколько одна бутылочка кантонского стоит?

— Вот интересно. — прищуривает на меня глаз полуголая Госпожа Сидзука. — У тебя столько прозвищ, что бусинок в четках, тут и Первая Похабница и Смертоносная Вдова и что угодно, а ведь тебе не хватает еще одного — Скряга из Павильона Весенней Луны!

— Это я-то скряга? Я — экономная! — подбочениваюсь я, позволяя Идзуми и Соре проскользнуть мимо меня в комнату с подносами. Комнату заполняет аромат сандала, эти двое возжигают благовония, ставят тазики с горячей водой, готовят влажные полотенца.

— … и вообще, чего ты тут позабыла, Юна-тян? — нарочито называю ее придуманным именем. После вчерашнего общаться с ней мне легко и спокойно, мы как будто старые подруги, хотя я и понимаю, что это ее способ втереться в доверие.

— Благонравный хозяин никогда в гостеприимстве не откажет и гостя приютит, вот тебе заповедь. — поднимает палец вверх Госпожа Сидзука и зевает. Пока она закрывает рот ладошкой — одеяло падает вниз, и я имею удовольствие лицезреть полную грудь любовницы Императора. Что сказать… везет некоторым.

— … и чего вы расшумелись так с утра? — тихо говорит моя химэ, садясь в постели и протирая глаза кулачками. — Сан-сан, мне так страшно вчера ночью было, а ты уснула…

— Ну извините, ваше высочество, больше не буду. — ворчу я, осматривая ее, пока Сора подбирается со своим влажным полотенцем ближе. — А то каждый раз как я усну у вас в постели будет Госпожа Сидзука оказываться… а мое гостеприимство вот до такого уровня не простирается.

— Не умеешь ты ревновать, Сан-сан. — фыркает Госпожа Сидзука. — неубедительно. Без огонька. Ты мне нравишься. Вижу, что в тебе не ошиблась. Давай дружить.

— Ого, вот так сразу? А как же заход через описание ландшафта, песни соловья, заката над вершинами гор и утренней росы? — удивляюсь я.

— С тобой лучше прямо говорить. — машет рукой та. — Ты намеков не понимаешь, Первая Скряга.

— Эй! Сейчас я тебе тоже кличку придумаю! Та, Что Крадет Чужих Химэ!

— Та, Что Дает Странные Клички.

— Ах ты… Та, Что Выпила Все Сакэ!

— Все-таки ты Скряга. Прикажу возместить, у меня его много. О! Есть вино с континента — настоящее, южное.

— Мажорка.

— А? Это что за слово? Май-жоро-уко?

— Неважно. Я рада что у вас все в порядке. Химэ, я пойду в Павильон Хризантем — проститься с Госпожой Фудзино.

— Я с вами, сенсей.

— Я и Бай Лин.