Глава 16

Мы втроем отмокали в горячей воде большого бассейна Императорских Купален, наслаждаясь теплом и тонким ароматом сандаловых благовоний. Девушки в бело-розовых косодэ принесли нам сакэ и легкие закуски, напоминая, что в это время поход в баню дело скорее социальное и чувственное нежели гигиеническое. В бане не только отмываются от пыли и грязи, которых на придворных дамах и так немного, ведь они совершают омовения как минимум раз в день и это, не считая положенных обтираний нагретыми влажными полотенцами. Купальни служат скорее эдаким клубом, где можно с удовольствием провести время, пообщаться, обсудив злобу дня и извечную тройку дозволенных по светскому этикету тем — о погоде, о политике и о спорте. Впрочем, спорт в эту эпоху заменяли поэтические поединки в злословии, дуэли и конечно же сплетни о том, кто и как именно крался «сметая рукавом утреннюю росу» из чьих именно покоев.

Пользуясь тем, что я задумалась об этом пройдохе и гороховом шуте Сякухати, который как оказалось на самом деле вовсе не игрок на духовых инструментах, а Императорский следователь на секундочку, моя химэ тут же похвасталась что Господин Зимняя Флейта заходил к ней в гости во второй (!) раз и вообще очень обходительный человек и ему очень Сан-сан нравится.

Госпожа Сидзука, которая по-прежнему настаивала, чтобы мы называли ее Юной, пока в купальне находимся — сказала, что кличка Сан-сан это мило и что скандальная слава сопровождает эту фрейлину и что для того чтобы спрятать золото Тэнгу-сан решил положить его на солнце. Химэ намека не поняла как обычно и сказала, что золото блестит, но солнце светит сильнее. Вот именно — сказала Юна-Сидзука и многозначительно на меня посмотрела. Я же скромно промолчала, пользуясь тем, что химэ щебетала как птичка — о Господине Сякухати, который с утра две чашки чаю выдул, а от сакэ и фруктового вина отказался, о трехцветной Таме, которая из-за всего этого шума вчера перепугалась и спряталась под беседку, пришлось ее оттуда сырой рыбкой выманивать, а она все не выходила, пока Сора не придумала палкой постучать по полу беседки, тогда она выбежала и была поймана, приласкана и накормлена, успокоилась и устроилась спать прямо на шелковом халате с вышитыми там хризантемами, правда хорошее знамение для Императорского Дома? А еще Господин Такэда — такой молодец, да, у него манеры конечно провинциальные, но он так откровенно и от всей души любит Сан-сан и от этого ей, химэ — грустно, потому как неизбежное расставание гнетет ее душу, но ничего не поделать.

Я подавилась теплым сакэ и решительно отвергла все инсинуации, с чего это химэ решила, что я с ней расстанусь? Ну и что из того, что я теперь замужняя дама, во-первых, как показала практика от замужней до вдовы — один полет стрелы, а Господин Такэда уже прославился своим умением влипать в ненужные конфликты на пустом месте, такие как он — словно магнит для неприятностей. А во-вторых, не собираюсь я в провинцию, по крайней мере пока, там у Такэды пять наложниц и одна жена, а я по местным понятиям и красотой особой не выделяюсь и домохозяйка из меня как из Господина Такэды — Господин Сякухати. То есть никакая, конечно же.

— А я тебе завидую, Сан-сан, — сказала Юна-Сидзука, поставив чашку из-под сакэ на плавающий тут же в воде деревянный поднос. — У тебя есть выбор. Ты в любой момент можешь убраться из этого дворца, жить своей жизнью. Скакать на лошади, стрелять из лука, пить сакэ на весеннем лугу и любоваться закатами. У тебя есть мужчина, который встал и защитил тебя своей грудью, готовый умереть… такое редко встретишь в наши дни.

— Грудью он встал… — проворчала я, наполняя свою чашку теплым сакэ. — Знаю я чем он встал… вот кто его просил? Сама бы справилась, а этот придурок в голову стрелу получил, и так у него с котелком не все в порядке, а если он будет своей головой стрелы отражать, то скоро свое имя забудет и как шнурки завязывать. Каменноголовый Такэда…

— Так мило что ты его так обожаешь, Сан-сан! Вы такая прекрасная пара! — сияет восхищенными глазками химэ и глядя на нее я совершенно четко понимаю, что эта память как у золотой рыбки — механизм компенсации. Если бы она все рефлексировала, то, наверное, давно бы повесилась у себя в павильоне, только вчера на наших глазах кучу народу поубивали и немалую лепту я лично в этот праздник клинка и крови внесла, только вчера она стояла с клинком у своего горла, а сегодня как ни в чем ни бывало сплетничает об отношениях и глазками блестит как старшеклассница на переменке.

— И ничего я его не обожаю. — отвечаю я, отрицая очевидное. Господин Такэда мне импонировал, несмотря, а может вопреки его образу неуклюжего и прямого провинциала, такого же увальня как Татибана — он все же сумел показать себя как надежного союзника и человека, который знает цену своему слову. Сказал, что будет убивать каждого кто переступит порог дома его жены с оружием в руках — и слово сдержал. По крайней мере пока мог на ногах стоять. Такие люди мне лично нравятся гораздо больше, чем все эти местные красавчики, вроде Принца Рэндзи или Господина Сякухати. Так что в моем внутреннем, ежедневно обновляемом рейтинге мой муж, Господин Такэда — уверенно входит в тройку лидеров. Хотя, кого я обманываю, он на первом месте, ибо не так уж и много мужчин я тут знаю… например тот же Мицусада-сан на меня впечатление произвел, громадная башня в алых доспехах с камоном Тайра на груди и с огромной дубиной-канабо на плече. Эта дубина, наверное, как я весит. Кроме того, Мицусада-сан оказался вежлив, предупредителен и даже застенчив, это несмотря на то, что на выпуклых заклепках-шипах его канабо явственно виднелись какие-то серо-бело-кровавые ошметки и я знать не хочу откуда. Кто еще? Ну, я знаю управляющего Масаши, его в рейтинг и вовсе включать не стоит, глядя на него я не уверена, что он не евнух, такой он гладенький и мягонький как колобок, постоянно потеет, кланяется и руки трет. И глазки бегают. Такого как он так и тянет за шиворот взять, встряхнуть и рявкнуть — «а ну признавайся, чего натворил, паршивец!». Даже если он ничего не натворил.

— Господин Такэда интересный. — говорит Сидзука-Юна. — Он настоящий. Придворные лорды и чиновники похожи на трутней, они могут пожирать мед, но сами ничего не делают. Их языки словно кинжалы, смазанные медом, говорят они сладко, но норовят ужалить лишь только расслабишься. Их лица словно маски, а жесты обманчиво медленны, но истины от них ты не добьешься, даже если станешь выжимать их под прессом для винограда. Мне нравятся открытые и прямые люди, такие как вы, Соно-химэ или Сан-сан. Общение с такими людьми словно глоток свежего воздуха… а в этом дворце воздуха постоянно не хватает. — она сделала жест рукой и девушка в бело-розовом косодэ засеменила к нам, выслушала пожелание «принеси-ка нам еще сакэ», поклонилась и так же поспешно удалилась исполнять.

— Вы и сами довольно открыты и прямолинейны. — говорю я, поймав себя на том, что в голове уже приятно шумит и все тело начинает чувствоваться как кусок желе на тарелке — расслабленно расползаться в стороны. После вчерашнего стресса и утреннего допроса Императорским следователем по особо важным (а иначе теперь Господина Сякухати и не назвать) — после все этого немудрено что меня от третьей чашечки нагретого сакэ повело. Тут главное не надраться в зюзю… и следить за собой. Эта приятная женщина напротив вовсе никакая не Юна, а любовница самого Императора. А мы с химэ сторону конфликта не выбирали, мы как-то сразу на стороне Императрицы оказались и пока интересы Императора и Императрицы — совпадают, это реставрация власти Императорского Дома, однако все при дворе знают, что Рэнка недолюбливает Сидзуку, вот прямо такую неприязнь испытывает к ней что кушать не может. С моей низенькой колоколенки мне вот кажется, что у самого Императора власти сильно и не будет, так как вся эта веселуха с выбиванием двери в наш павильон и последующей резней в ночи — с подачи Императрицы и с использованием ресурсов рода Тайра. В свою очередь это означает что как только у Императрицы руки освободятся от всех этих чисток рядов, арестов и допросов Фудзивара, Минамото и Абэ, как только она свою власть утвердит и во дворце и столице относительный порядок наступит — так она первым делом этой Сидзуке голову и отрежет. На месте этой Сидзуки я озаботилась тем, чтобы между мной и шелковым шнуром палача как можно больше земли и моря оказалось, а она вон — с утра сакэ в купальнях пьет. Хотя… за ней-то следят в оба глаза, это я могу через стену сигануть и поминай как звали, а она к такому не приучена, тут самой концепции нет, не могут знатные дамы через стены сигать.

— Я? Я говорю прямо только тут и только пока я — Юна, Маленькая Буковка. — улыбается Сидзука и поднимает свою чашку с сакэ. — Ну что, давайте выпьем в память об прошедшей ночи и за упокой душ всех, кто покинул нас. Кампай!

— Кампай! — поднимаю чашку и я.

— Кампай! — вторит мне Соно-химэ. Мы выпиваем до дна, а после Сидзука оглядывается по сторонам и с размаху разбивает свою чашку о каменный пол. Мы с химэ следуем ее примеру. Здесь есть такая традиция — разбивать чашки после тоста, вроде как чтобы никто больше из нее не пил и последний тост остался значимым. Наверное, после такого раньше пить переставали, потому что чашек не оставалось. Подбежавшая девушка споро убрала осколки чашек, а другая — принесла и поставила поднос с белой, фарфоровой бутылью с сакэ и новыми чашками, с поклоном разлила сакэ и удалилась. Я взглянула ей вслед. Вот совсем недавно такая работа была бы пределом мечтаний — принеси сакэ, убери осколки, это тебе не в прачечной горбатиться… а за упокой душ и правда стоило выпить, только почему у меня в голове так шумит? Коварно нагретое сакэ, оно бьет в голову внезапно и разом… а эта Сидзука ничего так… нормальная тетка.

— Я слышала, что половину из черных убила лично ты, Сан-сан. — говорит она и протягивает мне чашку, полную до краев. — Твои таланты поражают. Ты не только скандальная поэтесса, но и могучая воительница.

— Сан-сан — великая! Сан-сан — умная! Сан-сан — добрая! — воспевает мне осанну моя химэ, в свою очередь принимая чашку с сакэ. — У нее такие мягкие руки!

— О. Вот и новое прозвище подоспело. Сан-сан Мягкие Ручки… понимаю, понимаю… — в глазах у Сидзуки что-то мелькает, и она опускает взгляд ниже и, хотя я знаю, что горячая вода искажает и через пар ничего не видно, на секунду хочется прикрыться руками. Какого черта… я, наоборот, расправляю плечи и выпячиваю грудь вперед… пусть и маленькая, но прятаться я не буду. Кто тут Первая Похабница в конце концов?

— Да! У нее самые мягкие руки и шелковистая кожа! — продолжает хоронить меня химэ. — А как она с утра умеет укладывать волосы!

— Предлагаю поднять эту чашу за Мягкие Руки нашей Сан-сан! Кампай! — поднимает чашку Сидзука, а я думаю о том, что уж очень мы разогнались, уже пятая чашка, да чашки малюсенькие, с наперсток, но мы в горячей воде сидим, само сакэ нагретое, кровь разгонит алкоголь по телу быстрее чем обычно… но и отказаться от тоста никак. Потому что «кампай!» означает — пей до дна, чашка должна быть пустой, когда ты ее с размаху о камень… эта Сидзука напоить нас пытается?

— Кампай!

— Кампай! — снова разбиваются чашки, снова появляется бело-розовая девушка, у нее темные глаза и пухлые губы, она садится на колени, расставляя новые чашки на подносе и разливая сакэ, а я думаю о том, что в голове шумит, что моя химэ в купальне прекрасна как цветок лотоса на поверхности пруда, она раскраснелась и ей хорошо, а еще что жить — хорошо. Даже тут, даже сейчас. Много думать вообще вредно, проще надо быть. Вот эта Сидзука, например не просто так нас спаивает и в друзья набивается, ее мотивы просты как палочки для еды — ей жить охота.

Как ей мы с химэ поможем в этом нелегком труде? Кто ж его знает, положение у Госпожи Сидзуки и правда незавидное, ходят тут слухи что как-то раз Рэнка молоденькую наложницу голодом уморила. Нет, у Императора полным-полно наложниц и черт бы с ними, Императрица против заведенного порядка вещей не возражала, пусть будут. Ей не нравилось, когда Император вот прямо сильно увлекался кем-то. И та наложница очень быстро стала фавориткой и любимой наложницей, Император стал очень много времени в ее покоях проводить и вот этого-то Рэнка ей и не простила. Когда со временем Император остыл к своей пассии — Рэнка устроила так, чтобы еду в ее павильон, не приносили. Глупая смерть… наложница была молоденькая девочка и блюла правила и приличия, нельзя было официальной наложнице самого Императора из покоев выходить самой, нужен был паланкин и все прочее, а этого ей не давали. Я бы сама вышла к кухне… ну или по ночам колбасу воровала бы, а она просто свернулась клубочком под одеялами и высохла. Совсем как моя химэ порой — та тоже сворачивается в клубочек. К горлу подкатил комок, и я посмотрела на Соно.

— Сан-сан? — спросила она у меня, и я сглотнула.

— Если какая-то тварь в этом дворце… — говорю я, чувствуя, что мир вокруг покачивается. — Если какая-то тварь попробует тебя голодом уморить — я их всех на полоски порежу. Ик! И на солнышко…

— Ну надо же. — наклоняет голову набок Госпожа Сидзука. — А пить Первая Похабница совсем не умеет…

— Пф! Глупости! — говорю я, взмахивая рукой. Брызги окатывают Госпожу Сидзуку и химэ, они смеются. Осколки чашек убираются, появляются новые чашки, наливается еще сакэ и Госпожа Сидзука нараспев поет песню о том, что ей осталась одна забава — пальцы в рот и веселый свист, прокатилась дурная слава и… а чего ты не пьешь, Сан-сан? Брезгуешь выпить с танцовщицей? Нет? Бери чашку! И да, уже песню на твои стихи сделали, хочешь музыкантов позовем, они сыграют? И про нефритовый стержень Господина Такэды, что как сюжет в легенде — из уст переходит в уста! Кстати, про нефритовые стержни — а он большой у него? Какой формы? Говорят, что лучше, чтобы в соцветии широк был и крепок в основании… или ты стихи про свой стержень писала? А у тебя есть? А покажи…

— При всем уважении… — говорю я, стараясь зафиксировать плавающий вокруг мир. — При всем уважении к женщине что шпехает самого Императора — это я-то пить не умею⁈ Пфф! Да, не умею. Ик!

— Это нормально. Давай не будешь больше пить, Сан-сан, с тебя хватит. — говорит Сидзука и протягивает чашку химэ. — Не надо перебирать, а то потом голова болеть будет.

— При всем уважении… — говорю я, отбирая у нее чашку. — Ты мне не указ, Госпожа Сидзука. Хочу — и пью! Мне осталась дууурнаяяя слааавааа…

— … а еще она поет замечательно! — говорит моя химэ.

— Да? А мне показалось будто кошку мучают. — улыбается Сидзука. — Так и запишем Первая Похабница Киото, Синигами Мибодзин, Госпожа Такэда Аяко-доно — ни пить, ни петь не умеет.

— Эх, ничего вы не понимаете в искусстве. — огорчаюсь и приобнимаю Госпожу Сидзуку за шею. — У меня авангардный стиль, это новый прорыв в искусстве, Госпожа… Ик! Сидзука…

— Видела я новый стиль в Киото играют, такой ужас. — кивает Сидзука и я чувствую, как ее рука под поверхностью горячей воды — обнимает меня за талию в ответ.

— А ну-ка руки убрала от моей Сан-сан! — химэ оттаскивает меня в сторону от Сидзуки и бросает на ту возмущенный взгляд. — Своих фрейлин обнимай! У тебя ж целая свита при дворе!

— Это несправедливооо… — тянет Сидзука и ее мягкое «ооо» звучит словно сладкая патока для ушей, полустон-полуобещание. — У меня нет ни одной Первой Похабницы Киото! И Смертоносной Вдовы тоже нет! Соно-химэ! Дай мне Сан-сан взаймы! На недельку!

— Вот уж нет! — яростно пыхтит моя химэ. — И пить ей больше нельзя, вон как ее развезло, а вам Госпожа Сидзука стыдно должно быть — чужих фрейлин уводить!

— Мне осталаась дуруурнаяяя слааавааа! — вывожу я, обнимая Соно. — Ты такая мягонькая, химэ! Иди-ка сюда…

— Ой! Сан-сан!

— Как и ожидалось от Первой Похабницы Киото! — поднимает свою чашку Сидзука. — Кампай!