Глава 13

Проснулась я от странного звука рядом, будто слабый писк рядом раздается, надоедливый и настойчивый в то же самое время.

— Сан-сама! Сан-сама! — будто комар над ухом пищит. Открыв глаза, я некоторое время не понимаю кто я и где нахожусь. Спина затекла, плечи ноют, ноги как будто ватные, поясницу ломит… оказывается я сижу, прислонившись к стене и держа ножны с «Благословением Рэнки» так, что они внизу упираются в пол, а рукоять меча — в стену, положив голову на ладонь, что сжимает полированное дерево с медными кольцами и узорами в виде феникса на нем. Заснуть в такой позе… неудивительно что у меня спину ломит. С трудом встаю на ноги, отложив меч в сторонку и разминая шею, потом — плечи. Потираю поясницу и охаю как старая бабка. Выпрямляюсь и сгибаюсь, разгоняя кровь по телу. Осматриваюсь. Мы в спальне у Соно-химэ, она все еще спит под своими одеялами, откуда-то сверху бьет дневной свет, судя по всему, уже даже не утро, а скорей середина дня. В стороне — склоняется в догэдза, прижав лоб к циновкам Сора, перед ней поднос, на подносе обычные утренние мелочи — горячие влажные полотенца, кувшин с водой, гребень и шкатулочки с рисовой пудрой и прочим.

И если не обращать внимания на то, что выдвижная перегородка-сёдзи перекошена и срублена пополам чьим-то метким ударом, что в колонне у стены — торчит длинное древко стрелы с черным оперением, то это утро ничем не отличается от прочих. Обычное утро, я заснула в спальне у Соно-химэ, рассказывая ей истории про хитроумного тануки и простодушного крестьянина, заснула, а с утра пришла Сора и принесла поднос и сейчас я сама умоюсь, оботрусь полотенцами с горьким ароматом полыни, причешусь, а потом — проделаю все это с заспанной, все еще теплой, умильно протирающей глаза кулачками химэ, а потом мы пойдем в беседку что на внутреннем дворике, пить утренний чай, завтракать тем, что прислали из дворцовой кухни и беседовать о всяких мелочах, а когда в соседнем саду запоет соловей — замолкать и вслушиваться в его трели. Потом я велю Соре принести кисть и набор для каллиграфии и хорошую бумагу, что Императрица пожаловала Соно-химэ после того стихотворного соревнования и мы сядем рисовать птичек, а может писать стихотворения, а может просто сидеть и смотреть как же прекрасно просто жить. Все еще жить.

И это утро было бы таким, если бы не срезанная наполовину ударом чьего-то меча перегородка-сёдзи, если бы не черное оперение стрелы, что торчала из колонны и это глубокое догэдза от Соры. Слишком уж глубокое. То, что она остереглась меня будить прикосновениями и предпочла на расстоянии пищать мое имя — это понятно после прошлого раза, но вот прямо догэдза…

— Охайо, Сора. — говорю я, удерживая зевоту. — доброе утро.

— … как скажете, Сан-сама! — вжимается в пол Сора, не поднимая головы. Я моргаю. Что-то изменилось в Датском королевстве. Я, конечно, привнесла чуточку дисциплины и порядка в Павильон Весенней Луны, но чтобы прямо настолько… чего она боится-то? Опускаю взгляд вниз. Я все еще в темном и немарком, темно-синее, цвета индиго кимоно, штаны, обмотки на голени, широкий пояс-кушак, за него заткнут мой айкути, на первый взгляд — просто палочка из темного дерева. Темное одеяние все залито кровью, правое плечо и рукав — пропитались и стали колом, заскорузлая ткань раздражает кожу при движении. На колене — фиксирующая повязка, сделанная Бай Лин, левая рука — обмотана бинтом-тряпкой. Хм. Наверное, со стороны я выгляжу сущим демоном.

— Сора. — как можно мягче говорю я, начиная разматывать бинт на левой ладони. — Все нормально, не бойся. Это все еще я. Успокойся, сядь нормально, подними голову.

— Д-да, Сан-сама! — Сора поднимает голову, садится нормально. Я же разматываю бинт и гляжу на ладонь. Вчера я порезалась, когда взяла «Благословение Рэнки» в полумеч как цвайхандер, чтобы найти щель в доспехах черного и продавить острие клинка в эту щель. Надо бы перчатки себе заказать, мягкие и с шершавым покрытием на ладошке — из кожи ската или акулы, чтобы не резаться в следующий раз. Но вообще, порез выглядит на редкость хорошо — рука не распухла, нет повышенной температуры, кожа уже затянулась, даже сукровица не идет. Быстро же все на мне заживает, как на бродячей собаке. Несколько раз сжимаю и разжимаю ладонь, проверяя. Так и есть, никакой боли, зажившая кожа не лопается… удивительно. Наверное, порез был неглубокий. Что же до коленки…

Прикасаюсь к колену, разматываю фиксирующую повязку от Бай Лин, трогаю колено пальцами через штанину. Ничего не болит. Пробую присесть на эту коленку, кручу голенью… все в порядке. Отлично. Вот что значит молодое тело, у меня есть запас прочности, надо бы использовать его с умом.

Быстро скидываю с себя заскорузое от крови кимоно, с помощью Соры, все еще ведущей себя как испуганный олень — протираюсь влажными полотенцами, отмечаю, что обязательно сегодня надо купальни посетить, а то, наверное, от меня еще и пахнет после вчерашнего… укладываю волосы и накидываю на плечи белое, хлопчатобумажное косодэ, вниз — такие же белые, широкие штаны хакама. Следом — светло-лиловый халат-хитоэ. Сора принесла мне еще одеяния, но надевать их всех долго, а высчитывать какой именно цвет и узор приличествуют времени года, фазе луны и злобе дня — мне откровенно лень. После вчерашнего я все еще чувствую себя слегка не в своей тарелке, мне все еще надо осознать все произошедшее. Например то, что Фудзино мертва. Мамочка принесла себя в жертву плану Императрицы, сделала это не моргнув глазом и ни капельки не сомневаясь в правильности своего решения.

Сора кланяется и поспешно убирается прочь с грудой грязного тряпья и подносом, а я — сажусь у постели химэ и некоторое время смотрю на нее. Она спит. Или нет? Делает вид? Это у нее защитный механизм такой — зарываться в одеяла и делать вид что спит…

Ладно, думаю я, вроде все с ней в порядке, дам человеку еще полдня, пусть выспится или в себя придет, не буду будить прямо сейчас.

Встаю, выхожу из комнаты, машинально попробовав закрыть перегородку-сёдзи, но от удара мечом ту перекосило, так что дверь остается открытой. И в сравнении со всем остальным павильоном, спальня Соно-химэ еще относительно нетронутой осталась, все остальное выглядит так, как будто Мамай войной прошел. Хотя почему «как будто»? Вчера и правда у нас тут война была, половину перегородок срублено, разорвано и разрушено, на полу повсюду — полустертые пятна крови, деревянные колонны несут следы ударов от мечей-тати, там и тут все еще торчат стрелы, павильон выглядит пустым и заброшенным.

Выхожу во внутренний дворик. Тут же, контрастом с внутренними покоями — суета. Какие-то незнакомые мне служанки в темных косодэ — оттирают и полируют деревянные полы и перила крытых галерей, несколько мужчин в униформе носильщиков — насыпают и выравнивают песок в саду камней, у входа стоят парочка воинов в тяжелых доспехах красного цвета с камоном махаона на них. Их лица серьезны и сосредоточены.

— Идзуми! А ну-ка… — ловлю я за локоть пробегающую мимо девушку. — Что тут происходит?

— Сан-сама! — выпучивает на меня глаза Идзуми и отпрыгивает назад, тут же падает в догэдза. — Сан-сама! Смилуйтесь! Не губите!

— Так. — говорю я больше самой себе чем ей и тщательно разминаю большим и указательным пальцами переносицу. — Идзуми, хоть ты не начинай. Что тут происходит, я тебя спрашиваю? И встань уже, как мне с тобой говорить, если ты в ногах валяешься? Одежду запачкаешь же…

Идзуми вставать отказывается, потому что стоять в присутствии Великой и Ужасной Сан-сама — это кощунство какое-то. Вон вчера некоторые пробовали и чего? Она косит испуганным взглядом снизу вверх, давая понять, что ничего хорошего с ними не случилось. Недаром эту Сан-сама Синигами зовут. Смертоносная. А они-то и не знали ничего, пожалуйста не убивайте нас, Сан-сама, Идзуми и Сора будут служить вам хорошо, лучше, еще лучше! И… в тот раз цубакимоти не хватило — это она съела, не утерпела, больно уж сладкого захотелось, пожалуйста не казните эту непутевую Идзуми!

Я закатываю глаза. Я качаю головой. Я вздыхаю. Приказываю этой Идзуми прекратить истерику и докладывать ситуацию как есть а не разводить мне тут бардак, потому что бардак мне тут вчера уже развели. Разбомбили мне весь павильон нахрен, все что можно сломать — сломали… и у нас вон там ваза стояла, фарфоровая, с континента, с ивой и соловьем, где она? Сперли? И где эта паршивка Бай Лин? И… муж мой, Господин так-его-растак, Такэда?

Идзуми, подчиняясь приказу — выпрямилась и тут же еще раз сложилась пополам. Мол вазу разбили еще вчера, Бай Лин у лекарей, потому что из двух десятков боевых танцовщиц в живых осталось всего пятеро, длинные луки-юми и широкие лезвия мечей-тати оставляют раны несовместимые с жизнью, так что из этих пятерых только двое относительно целы и невредимы, трое, если саму Бай Лин считать, а те трое что у лекарей — тяжело ранены и выкарабкаются ли — неизвестно. Господин Такэда в городе, у него в столице с собой оказывается пять сотен лучников расквартированы были, он как в себя пришел, так и убыл, сказал «порядок наводить» и что «эти чертовы Тайра в каждой бочке затычка». А похороны Госпожи Фудзино назначены на завтра, потому что сегодня совсем недосуг, сегодня воины в красных доспехах во дворце аресты проводят… во дворце и в городе. В этой связи в столице идут бои, потому как Лорд Мичитака сдаваться отказался и заперся у себя дома вместе с отрядом из Минамото, а попробуй-ка его взять, если у него стены каменные и в высоту почти как стены замка! Красные с ночи пытаются поместье штурмовать, но пока безрезультатно. Госпожа Севера со своими войсками — пока не вмешивается, хотя они и стоят у столицы, говорят, что Господин Киемори из Тайра тоже тайно прибыл в столицу, один, с горсткой верных воинов, но это же Тайра, так что сюда марширует армия в цветах Киемори и с камоном махаона на своих флагах. А еще Господин Сякухати прибыл и в гостевой комнате ждал… сперва. А потом куда-то подевался, потому что дверей теперь нет, перегородки порублены, как тут уследить?

Пять человек, думаю я, из двух десятков боевых танцовщиц выжило только пять. Почему-то в сердце моем ничего не откликается на эту цифру, я как будто не верю в нее. Нет, умом я понимаю, что это возможно, более того, после бойни во внутреннем дворе вообще удивительно как пятеро-то уцелели и Бай Лин с ними, нас же там из луков почти в упор расстреливали… но поверить в это сердцем все еще не могу. И Мамочка… поверить в то что всегда хитроумная, продумывающая свои действия на два хода вперед Госпожа Фудзино — умерла — тоже трудновато. Кажется, что она вот-вот появится в нашем павильоне, как всегда с прямой спиной, с поджатыми губами и выражением легкого разочарования на лице «Боже мой, Маленькая Буковка, ты решила, что я могу умереть?». Я сглатываю комок в горле. Кто она мне? Да никто вообще, она меня использовала, нашла наивную девочку из прачек и взяла к себе на службу, потому что потенциал увидела, проницательная старая карга. И то, что она умерла, приняв на себя залп из луков вместо Императрицы — это было предсказуемо, она не могла поступить иначе. Скорее всего у нее был прямой приказ Рэнки, так что и выбора особого не было. Императрица пожертвовала своей ладьей или даже ферзем — чтобы выиграть партию.

— А Ичи? Ни? Что с ними? — спрашиваю я у Идзуми. — Ханами?

— Ичи в порядке, Ни ранена в руку, а Ханами никто не видел. — отзывается Идзуми, пряча глаза. — Я знаю что она была вам дорога, Сан-сама, но я правда не знаю что с ней!

— Ладно. — вздыхаю я. — Понятно. Сама буду выяснять.

— Сан-сама! Там… — заикается Идзуми, но я уже и сама вижу. К нам приближается алая башня. Господин Тайра-но Мицусада, командир отряда Алых Нобори, тех самых что вчера смели черных одним махом. Глядя на него, я испытываю легкий укол раздражения, если бы они подоспели чуть раньше… и в то же самое время понимаю, что раздражение это — не по адресу. Мицусада и его люди прибыли ровно тогда, когда было нужно, сделали все так, как им и приказали. Он лично не виноват ни в смерти Мамочки, ни в гибели пятнадцати девочке из танцовщиц, ни в чем другом. И по-хорошему я, наверное, должна благодарность испытывать, потому как не появись он тогда, когда появился — и я и моя химэ сейчас тоже были бы мертвы, пронзенные доброй сотней стрел из этих страшных, огромных луков Императорских Гвардейцев. Для Императрицы было бы даже лучше, если бы в живых никого не осталось, Алые Нобори были направлены сюда чтобы застать черных уже после резни, по всем расчетам к тому времени как они прибыли сопротивление должно было быть подавлено, а все присутствующие в Павильоне Весенней Луны — мертвы. Благодаря бамбуковым жердям и темноте, благодаря моему каменнолобому мужу, что бросил вызов на поединок — нам удалось продержаться дольше чем рассчитывала Рэнка, потому я, пять танцовщиц, Ичи, Ни, Идзуми, Сора и химэ — все еще живы. Ах, да, Господин Такэда, который выжил таким же чудом как и все остальные, разве что еще чудеснее, стрела-срезень чиркнула ему по лбу и ударила в назатыльник шлема только потому что это был не его доспех, а доспех его прадеда, прозванного Клинком Хатимана. Прадед был человеком большим, даже больше, чем сам Господин Такэда, а потому и доспех был ему великоват. Но получив наконец заветный пояс мой муженек не смог удержаться от соблазна покрасоваться в полном сете древнего доспеха. В результате и наконечник бронебойной стрелы, что пронзил кирасу — лишь едва ранил его в грудь, на несколько сантиметров, а стрела, которая летела в лицо — ударила в шлем, разрезав кожу на лбу и лишив его сознания. Везунчик Такэда.

Чтобы кожа не разлезлась в стороны я вчера затянула ее несколькими швами, и Господин Такэда стал донельзя похож на Франкенштейна — со шрамом и стежками на лбу. Впрочем, грязь дорог и шрамы сражений украшают мужчину, так что…

Неожиданно красная башня Господинв Тайра-но Мицусада — замирает на месте, он смотрит куда-то мне за плечо.

— Кого я вижу? Уж не обманывают ли меня мои глаза? Неужели это та самая Синигами Годзэн Такэда Аяко-доно? — звучит мягкий голос, и я вздрагиваю. Принесла же его нелегкая… вот значит кого увидел Мицусада и судя по реакции — не сильно-то он и в восторге.

— Господин Зимняя Флейта! — оборачиваюсь я с поклоном. — Чему обязана визиту таких высоких гостей? — и правда, в крытой галерее стоит Сякухати-сан, со своей неизменной улыбкой, прищуренными глазами, бамбуковой флейтой в руке и в лиловых одеяниях до пола.

— Ну что вы, Смертоносная Супруга Такэда, для меня честь оказаться в вашем доме! — склоняется в поклоне этот шут гороховый. — Я наслышан о ваших подвигах и сегодня прибыл к вам дабы вы смогли лично оценить написанную мной лично песню.

— Песню?

— О, это будет шедевр, моя дорогая Аяко-доно! Эпос на все времена! Лучшая поэма о крови, любви и верности! Сразу несколько песен. — он задумывается. — У меня почти закончена «Песнь Полуночи. Битва Ворона и Сокола» — о поединке Господина Иваму и Господиа Такэда. Потом идет «Песнь Полуночи. Месть Вдовы рода Такэда или Сто Смертей за Одну».

— Сто смертей? — уточняю я слабым голосом. — Это… явное преувеличение.

— «Песнь Полуночи. Битва Одноглазого Демона и Смертоносной Вдовы, или Кровавый Песок и Свет Луны». Хм… возможно стоит назвать эту главу «Смертельный Танец Одноглазого Демона».

— Боги… дайте мне сил.

— Эти песни будут петь по всей стране! Но мне нужен материал… много материала. Скажи, Аяко, что ты чувствовала, когда решила закрыть своим телом Императрицу?

— Я⁈

— И вот еще. Твои чувства в момент, когда ты пытала Суругу-сана совершенно понятны, никто тебя не осудит, он поступил бесчестно, когда выстрелил, не дожидаясь готовности Господина Такэда, я не собираюсь тебя осуждать. Ты лишила его рук, возможности атаковать или защищаться, это я тоже понимаю, как и то, что ты решила пытать его прямо в кругу поединка…

— Чего?

— … но какие чувства ты чувствовала при этом? Радость? Возбуждение? Удовлетворение? И… что хотела ему отрезать следующим выпадом, прежде чем его застрелили в затылок? Семейные драгоценности? Глаза? Выпустить кишки и намотать на кулак? Мне это важно для поэмы. — глаза у моего собеседника начинают влажно блестеть.

— Я не понимаю, о чем вы сейчас говорите, Сякухати-сан. — твердо говорю я, делая шаг назад.

— Ну же, Аяко-доно, не томите душу… я такой же, как и вы… — змеиная улыбка скользит по губам Господина Зимняя Флейта.

— П-прошу прощения! — пискнула подбежавшая Сора, кланяясь в пояс. — Столик накрыт! Чай готов. Соно-химэ как узнала, что Господин Сякухати прибыл — проснулась и уже оделась!

— Хотя бы Геркулес весь мир разнес, но кот мурлычет и гуляет пес… — бормочу я себе под нос. Хоть какой-то толк от этого Сякухати…