Не будем приводить других рассказов Немоевского, рисующих жизнь заводского рабочего в непривлекательном виде. Даже отдых их кажется какою-то болезнью, потому что за ним опять следует свисток, опять такая же работа. Когда раздается свисток, возвещающий час отдыха, когда машины-колоссы станут неподвижны, и передаточные ремни маховых колес бессильно обвиснут, — из ворот фабрики хлынет «человеческий поток».

Рабочие разбредутся по раскаленным улицам, по выжженному солнцем полю, улягутся на пригорке, на песке, по тропинкам — и начинается «отдых». В висках еще раздается стук молотов, туман еще заволакивает глаза, измученные лица еще остаются бледными. Спят рабочие, спит и «промышленный гигант». Машины, станки, веретена— все отдыхает. «Солнце достигает зенита, словно хочет спалить весь мир. Земля лежит, словно чудовище, умирающее от жажды, и отдыхает от всего своего адского движения. И чудится, будто это — последний час ее; будто она испускает дух от зноя; будто близок тот ужасный миг, когда вся жизнь на ней прекратится, а кора земная под влиянием солнечных лучей расплавится, превратится в пылающую лаву, и в этой лаве навеки исчезнет и фабрика, и местечко с лесом труб»....

Пусть гибнет теперь этот мир, пусть расплавляется земля, — говорит себе человек, в это время. — Не дрогнет мое сердце, с уст не сорвется ни одного слова сожаления о жизни, гибнущей в этом аду...

Но когда в раскаленном воздухе разольется пурпурная мгла; когда кровавый цвет, застилающий землю и небо, начинает синеть, вдруг раздается свист. «Холодная дрожь пробегает по всему телу. Глаза открываются: видны люди, спешащие с пригорка... Вот они входят уже во двор прядильни... Застучали машины, и спящий фабричный гигант снова принялся за работу». («Poludnie»).

Еще хуже проходит праздничный день с его «отдыхом». В кабаке идет стон от пьяных голосов, звуков шарманки, танцующих парней и девок. Один фабричный подросток танцевал больше других, потому что больше других был пьян. Наконец, он не выдержал, и упал на лавку и сейчас же уснул, затем соскользнул с нее на пол; танцующие толкали, топтали его, ничего не видя в чаду фабричного «веселья». Кто-то заметил, что пьяный перестал храпеть, уже не дышит, посинел. Страх охватил всех. Позвали кабатчика. Он поднял голову парня, пощупал его горло и, словно осененный внезапной мыслью, раскрыл ему обеими руками рот и заглянул в глотку.

— Нажрался, как скотина! — закричал он. Видите? Ведь он уже совсем холодный! — Холодный? — повторили кругом с ужасом.

— Животное! повторил кабатчик. — И чего жрал?! Селедка у него остановилась в горле!—Он с неохотой и отвращением выпустил голову парня, и она ударилась об пол. — Ну, вы, забирайте его с собой, да выносите вон, а то еще хлопот с вами не оберешься! — добавил он, выпроваживая за двери пьяных.

Парня взяли на руки и вынесли из кабака. Кабатчик захлопнул за ними дверь и погасил огонь. Кругом воцарились мрак и тишина. Парни и девушки несли мертвеца и шли тихо, словно крадучись. Скоро такая усталость охватила их, что пришлось передохнуть. Они по-дожили парня у рва, около дороги. Кое кто тихонько пошел дальше. Другие тоже стали расходиться, но во мраке их трудно было заметить. Осталась только одна девушка, танцевавшая с парнем, но и ее одолел сон. Она сидела у рва, бормоча что-то; ночь была ветренная, в голове у нее шумело, и она уснула.

Далее у Немоевского следует необыкновенно сильная сцена. Из-за горизонта поднялся месяц и осветил эту пару. Синий блеск месяца упал на их лица, а ветер попрежнему шумел и гудел среди ветвей деревьев. «Неподалёку виднелась какая-то фигура: то Христос висел на кресте. И на Его лицо упали лучи месяца. Но вот налетели черные тучи, лицо Распятого омрачилось, и две фигуры, лежавшие у дороги, исчезли во мраке. Лишь ветер, словно единственное живое существо, оставшееся здесь, гулял по полям, колебал ветви деревьев, ударял в стены домов, о колокольни церквей, и мчался далее через долгую, долгую ночь, царившую над миром»... («Ро dniu wypiaty»).