Нечего и говорить, что жизнь рабочих тяжела и беспросветна.

Весь завод представляется Немоевскому огромной машиной; кроме настоящих машин, сделанных из металла, внутри завода двигаются машины-люди, люди-автоматы. Ничто не меняется ни в нем, ни в них. Тридцать лет подряд литейщик в кожаном фартуке и обитых жестью сапогах открывает железным крюком дверцы печи и бросает цинковые плиты в раскрытую пасть ее. Тридцать лет другой рабочий изо дня в день мешает черпаком расплавленную цинковую массу и выливает се в формы. Столько же лет подручный вынимает готовые листы из форм, подвозит их к прокатному станку, а старший рабочий берет их щипцами, передает в тиски машины и т. д. «Помещенные на цепях с противоположной стороны клещи подняли их над станком; удлиненные и сплющенные плиты уж снова захвачены клещами старшего рабочего при помощи его двух подручных. Все трое мерным шагом отступают назад за листом. Вот снова, подталкивая его, медленно делают четыре шага вперед. Лист исчезает в станке; старший рабочий делает несколько движений; лист появляется вверху. Вот они опять отступают четыре шага назад, делают четыре шага вперед... Так в год проходят они по пятисот миль, а в двадцать лет обошли бы полтора раза земной шар...» Работа весовщика ничуть не лучше, чем других мастеров. Он — такой же автомат, как и те автоматические весы, которые стрелкой показывают вес готового и обработанного листа цинка. И он «перевешал» все свое прошлое, все надежды, все планы жизни... За этой работой люди-автоматы двигаются, старятся, горбятся, желтеют, сохнут... («Automaty»).

И среди такой работы, мечты людей о возрождении человечества при посредстве «труда» кажутся как будто пустыми словами. День за днем движется завод; сверкая огнями, машина гудит, словно какое-то пекло из средневековой легенды; листы цинка скрипят в прокатных станках. «За стеной воет осенний ветер; он звучит, словно трубный голос проповедника из громадной церкви; словно какой-то старый моралист вещает он старые истины о возрождении человека путем труда... неустанного труда»... Трудится не один завод: и все деревни, лежащие в его районе, поглощены одной мыслью, думают об одной работе. Словно какая-то тысячеголовая гидра или скользкий спрут, завод расползается во все стороны, схватывает жертвы из самых отдаленных уголков «своего» района и тянет к себе... Вне завода у окрестных крестьян нет интересов. В холодный и тихий вечер, когда с сырого поля и болот поднимался серый туман и окутывал фабричные строения, автор увидал на дороге сгорбленную старуху. Она вздыхала, и ее вздохи были похожи на стоны, в которых чувствовалось изнеможение, скорбь и тягость жизни. Восковое лицо старухи изборождено сетью морщин, выцветшие подслеповатые глаза, дрожащие губы, убогая, покрытая пылью одежда... Видно, она устала от долгой ходьбы, стала, опершись на палку.

— А где это тут, пане, дорога на большой завод, где железо вытягивают во-от такими полосами?.. — и старуха жестом показала воображаемую длину полос.

«Когда же я с удивлением смотрел на нее, она кивнула головой и добавила:

— Да, пане, да! Вот такими вот полосами!

— А кого-ж тебе там нужно, бабушка? — спросил я.

«Старушка с трудом выпрямила больную поясницу и, снова склонившись на палку, сказала:

— А сына я ищу, пане, сына. Один он у меня остался. Пошел он в свет за работой, ведь тяжко теперь, пане, ой, как тяжко! Тянул он железо с другими, да хвороба его повалила. Писали, чтобы приехать, походить за ним: жалко ведь умирать молодому-то! Вот я иду третий день. Писали в письме, как и о дороге спрашивать, да разве запомнишь? А я уж и не вижу; почитай, пане... Иду да спрашиваю людей по дороге, как дойти до того большого завода, где железо полосами вытягивают? Люди и указывают рукой. Я и иду, как мне покажут. Так это там, пане?

— Там вон! — ответил я, указывая на завод, угрюмо сверкавший во мгле.

— Вот такими полосами! — повторила сгарушка, словно желала убедиться, верно ли я показываю ей дорогу.

— Да да, такими полосами, серьезно ответил я. — Теперь уж недалеко.

— Заплати вам Бог, пане! — сказала старушка и потащилась по дороге, стоная и охая.

«Скоро фигура ее стала темнеть и исчезать во мгле. Лишь над тем местом, где я потерял ее из виду, еще краснее блестел и сверкал завод. Словно в сказке, — подумал я — «Словно в сказке!..» («Starowina»).