Места пошли сырые, болотистые. Под ногами вода захлюпала.

Как идти-то?

Куда?

— А вы по жердочкам, — говорит бабушка Устинья. — Как я иду.

Под ногами жердочки ходят, зыблются, но не тонут. Скользкие такие. Когда-то были светлыми, но от воды почернели.

— Не спешите, внуки и внученька, — говорит бабушка Устинья. — Все ягоды наши будут. Да еще и останутся.

Никита ворчит, но негромко, чтобы бабушка не услыхала:

— Родной-то внук тут один: Алеша.

А бабушка Устинья все же услышала и спрашивает:

— А вы — разве чужие? Я никак вас не могу за чужих признать.

Качаются жердочки и держат всю честну́ю компанию.

Только в сторону ступать не надо.

В сторону никто не ступал; и привели жердочки наших ягодников на сухой сосновый остров посреди болот.

Никита топнул и объявил:

— Сюда еще не ступала нога человека!

— Ступала, — поправила его бабушка Устинья. — Еще с царских времен. Только люди сюда ступали хорошие. Плохие про это место не знают.

— Ни один плохой не знает? — спросила Людмила.

— Пожалуй, — ответила бабушка Устинья. — Кабы знали плохие люди, тут бы живой земли не было.

Шепнула детям, будто кто подслушать может и удачу перенять:

— Ягод здесь — как в раю!

Только с вечера собирать ягоды не пришлось: солнце село, все потемнело и с болот поднялись белые испарения.

Бабушка Устинья нашла между сосен сухое затишное местечко и сказала:

— Вот здесь и заночуем. Ваши семьи знают, что вы со мной в лес пошли. А со мной ничего худого не приключится. Погодите, я только вокруг вас обойду.

Она обошла кругом затиши, где сгрудились дети. При этом бабушка Устинья низко наклонялась в траве и что-то складно приговаривала.

Подошла к детям со счастливым лицом и сказала:

— Не бойтесь. Ничего не будет. Ни один леший в круг не зайдет.

— Разве лешие бывают? — дрогнувшим голосом спросил Никита. — Говорили, их всех революция разогнала…

— Не всех, — уверила бабушка Устинья. — На таких островах они еще крепятся.

Она накормила детей хлебом с ягодами, которые — непонятно когда — успела собрать, устелила землю лапником, сверху накрыла его своей немыслимо широкой шалью, которая на такой вот случай хранилась в корзине… На просторной этой шали уместились все: посередке бабушка Устинья, по одну сторону от нее — Людмила, по другую — Алеша и Никита.

Их она еще сверху накрыла своей кофтой, а Людмилу — платком. И всем стало теплым-тепло.

— Ты-то сама, бабушка Устинья, не простынешь? — забеспокоился Алеша. — Что же ты ничем не накрылась?

— А на мне много одежек, — ответила она. — Много одежек, и все с застежками. Я человек давнишний и в такую погоду не зябну.

Ночь была теплая.

Кричали коростели.

От шали бабушки Устиньи пахло печью и еще чем-то домашним и далеким.

Небо над островом было белым-бело от звезд, и Никита прошептал:

— Звезд-то сколько! Куда больше, чем в нашей деревне.

— Почему это больше? — не поверил Алеша. — Их везде одинаково.

— Не-е-ет! — с восторгом протянул Никита. — Здесь их куда больше.

Засыпая, бабушка Устинья сказала:

— Ты, Людмила, тоже с ними беседуй — с парнишками-то… Не спишь дак.

— Мы вам сон перебьем, — отозвалась девочка.

— Я так еще лучше высплюсь, — пообещала бабушка Устинья. — У меня самый крепкий сон, когда радио говорит или внуки рядом шепчутся.

Она заснула на полуслове, задышала ровно и спокойно. Под ее дыхание дети разговорились. Людмила показала созвездие Большой Медведицы, которое, впрочем, ребята знали и без нее, — звездный ковш из семи ярких звезд.

— Обратите внимание, — голосом учительницы сказала девочка, — на предпоследнюю звезду в ручке ковшика. Обратили?

— Обратили, — подтвердил Никита.

— Рядом с ней находится маленькая звездочка, — объясняла, как урок вела, Людмила. — Ее не всякий разглядит. У краснокожих индейцев Северной Америки человеком с хорошим зрением считается тот, кто ее видит. Про такого человека индейцы говорили с уважением: «Он видит младенца на спине сква́у». «Сквау» — по-индейски «женщина».

Алеша отчетливо различил у большой звезды, как пчелку у цветка, малую звездочку. А Никита воскликнул:

— Я вижу трех младенцев на спине сквау!

— Не может быть, — усомнилась Людмила. — Младенец один.

— Но я вижу трех младенцев, — уверял Никита.

— Откуда они взялись? — удивлялась Людмила.

Никита объяснил:

— У сквау прибавление в семье.

В соснах заухало глухо, как в пустую бочку: «У-уу-уух!»

Потом замяукало: «Яу!.. Яу!.. Яу!..»

Дети знали, что это кричит филин, и не испугались его.

Никита сказал уважительно:

— Здесь он громче кричит, чем в нашем лесу.

Мало-помалу дети заснули.

Никита даже захрапел солидным баском, и Алеша по молодости лет позавидовал ему — храпит совсем как взрослый человек. Ему, Алеше, так не суметь.

А потом и сам Алеша заснул. Во сне он чувствовал, где он и что происходит вокруг.

Ночью он слышал, как, никого не потревожив, вставала бабушка Устинья, как обошла их лагерь, наговаривая свои старинные слова, и, вытерев босые ноги от росы, легла на свое место.

И сразу заснула.

Сразу!

Да и ходила-то она, как представилось Алеше, не просыпаясь, в заколдованном сне.

Спит, а сама все видит.