Отец Алеши, будучи лесником, всегда ходил в обход по лесу без ружья.

— Зачем мне оно? — говорил отец. — Я свой лес знаю, и стрелять мне не в кого.

— А если медведь нападет? — спрашивал Алеша. — Или волк?

Отец отвечал загадочно:

— Договоримся!..

Летом в обход отец брал с собой Алешу; и пожалуй, больше всего они любили бывать в дальней дубраве.

Вот и сейчас, среди осени, они издалека угадали ее по крепкому свежему духу, от которого сразу прошла усталость.

Дубрава была небольшая, если судить по счету: двенадцать древних дубов, но по виду она была великой. Стволы дубов в три обхвата, а то и толще, шли ввысь, а ветви их оплетали небо вместе с птицами, белками, белыми облаками и васильковой высотой.

А отец рассказывал:

— Разве это дубы? Вот в Древней Руси были дубы так дубы! Вся Русь была в дубравах. Из одного дерева выдалбливали целый корабль и плыли на нем по морю Варяжскому, ныне Балтийское. И по морю Русскому, ныне Черное…

— Из этих корабль не получится? — спросил Алеша.

— Почему не получится? — ответил отец. — Из этих, конечно, тоже получится. Только им до тех дубов расти да расти.

— А куда те-то делись?

— Человек вырубил. По глупости. По жадности, — нахмурился отец. — Пойдем наши дубки посмотрим.

Они обошли рядки молоденьких дубков, которые отец и сын посадили на свободном месте несколько лет назад. Листья у тех дубков были крупные, взрослые, а вот стволы тоненькие, как стебли цветов, и отец весело сказал:

— Внуки твои в них аукаться будут!

— А я? — спросил Алеша.

— А ты бороду отрастишь по грудь и тоже будешь аукаться — внуков собирать.

— А ты?

— Я-то?..

Разговор, подобный этому, отец и сын вели в дубраве не первый раз, и все-таки всегда он звучал по-новому и дословно не повторялся.

Вот и сейчас отец вспомнил и сказал сыну новость:

— Вон в том дупле, старики рассказывали, в старину жил отшельник. Сидел добровольно. Богу молился. Никуда не выходил, почитай, три года. Сидит, слышит: девушки аукаются! По ягоды пришли. Он взял и выглянул. «Господи, — говорит, — красота-то какая! Девушка-красавица каждой ягодке кланяется. Это надо же! И помочь ей некому. Много ли она по одной-то насобирает? А я тут сижу и ничего не знаю».

Вылез отшельник из дупла, поклонился, поздоровался. Мужик он молодой, нестрашный. Девушка его не испугалась и согласилась, чтобы он помог ей ягоды собирать. Так в четыре руки они набрали лукошко с верхом. Свадьбу сыграли. И больше тот мужик в дупло не залезал. «Нечего, — говорит, — мне там делать».

— Можно я посмотрю то дупло? — спросил Алеша и почему-то покраснел.

— Отчего же нельзя? — разрешил отец. — Можно, только осторожно: в дупле, думаю, как в печной трубе, пыли и грязи много. А на тебе — новая рубашка…

— Я ее не испачкаю!

К дуплистому дубу он полетел ветром; из-под ног его с кряканьем поднялись утка и нарядный селезень, что кормились на земле, и улетели.

Прижимаясь к дубу всем чутким легоньким телом своим, Алеша находил в коре его уступы и впадины, поднялся к дуплу и заглянул в него.

Оттуда дохнуло воском и курятником.

Сперва Алеша ничего не увидел.

Одна чернота.

Ночь.

А потом увидел два желтых глаза.

Кто это?

Рысь?

Страшно ему стало.

Неожиданно для себя мальчик чихнул, оттого что, пока лез, что-то попало ему в нос, а вот теперь благополучно вычихнулось.

Алеша не увидел, как желтые глаза погасли, а только почувствовал, как большая рыхлая птица, окатив его воздухом, вылетела из дупла и бесшумно скрылась в дубраве.

Сова!

— Эй! — как в бочку, ухнул Алеша в темноту дупла. Кто, мол, следующий? — Эй!.. Эй!.. Эй!..

Следующего не было; и Алеша осторожно залез в дупло. Оно было просторное и не очень захламленное. Местами в засохшем птичьем помете, а местами — в чьей-то ветхой шерсти, отчего Алеша заключил, что здесь, возможно, ночевал медведь, да не один раз, и видел свои медвежьи сны, и думал свои медвежьи думы.

В дупле пахло воском, и, стало быть, здесь долгое время была борть — жилище для диких пчел, где они хранили дикий мед — самый целебный в мире.

На донышке дупла обнаружилась широкая ступень, на которой, наверное, отдыхал отшельник… Алеша опустился на нее, и ему стало хорошо-хорошо в середке большого живого дерева.

Дерево дышало и чувствовало Алешу, а он — дерево.

Вход виделся белым кругом света, а в нем шевелились и разговаривали зеленые ветви с резными листьями.

Алешу поразило, что рядом с ними неподвижно торчали мертвые ветви без листьев и некому было убрать или оживить их.

«Не случилось ли что с отцом?» — подумал Алеша.

…А с отцом за это время, пока сын обследовал дупло, случилось вот что.

Он шел по дубраве, подбирая самые ядреные желуди для новой посадки, думал о том, что старый — старится, а молодой — растет, и опомниться не успел, как под ноги ему, словно полосатые арбузы, покатились полосатые кабанята с визгом и хрюканьем.

Над ними возвышалась темная голова, на конус, как у торпеды, — мать-кабаниха с белыми клыками — и мчалась прямо на него.

Лесник подпрыгнул, пальцами обеих рук уцепился за кору дуба и высоко подтянул ноги в кирзовых сапогах…

Рассекая клыками кору дуба до самой за́болони, кабаниха несколько раз прошлась под ним с раздраженным хрюканьем.

— Ты, мать, полегче, — попросил ее лесник. — А то клыки обломаешь. Новые не вырастут.

Он попытался подняться наверх, но ничего из этого не получилось: дуб был широк и неохватен, как стена, а кора у него хоть и шершава, да не зацеписта.

Нельзя ни подтянуться, ни упереться.

Что теперь делать-то?

Позвать Алешу? А если кабаниха на него кинется? Предупредить его голосом? Воздуха нет для крика — грудь к коре прижата…

Руки с превеликим трудом держали лесника. Они посинели.

А кабаниха с кабанятами, повизгивая, похрюкивая, под ногами у него хрумкала желудями.

В этом году их уродилось редкостно много.

Тревога толкнулась в груди Алеши.

Он вылез из дупла, белкой скользнул на землю, сложил руки рупором и закричал что было силы:

— Па-па-а-а!

И еще:

— Э-ге-ге-ге-ге-ге-гей!

Голос его с эхом, с подголосьями прошелся-прокатился по дубраве. Раз. Другой. Третий.

Кабаниха замерла, послушала и без лишнего шума увела кабанят из дубравы.

Руки у отца разжались, и он рухнул на землю. Хорошо, что она была толсто выстлана дубовыми листьями, и он не расшибся.

Он лежал на спине, слышал голос сына, тревогу в этом голосе, но у человека не было сил откликнуться.

Когда же Алешин голос стал приближаться, силы нашлись.

Отец встал и, улыбаясь, пошел навстречу сыну.

Обеими руками Алеша схватил отцову руку и ахнул:

— Папа, у тебя кровь из-под ногтей!.. И на той руке кровь… Что с тобой было-то?

— Что было-то?.. — Отец ответил не сразу. — Что было — то прошло.

А потом, обмякнув лицом, рассказал сыну про свое приключение и показал дуб, на котором он провисел неизвестно сколько времени — по часам не засекал. При виде затесов, сделанных кабанихой, на отца напала тошнота…

Алеша сбегал в подлесок и принес ему красную гроздь рябины: рябиновая горечь сбивает тошноту.

— У меня тошнота другая, — сказал отец. — От переживаний. Поздний страх пришел… Рябина тут не поможет. Я ее и не почувствую.

Когда же отошли от дуба с кабаньими затесами, отец с удовольствием отведал рябины и похвалил:

— До чего же вкусная, господи!

— Теперь ты с ружьем в обходы будешь ходить? — спросил Алеша.

— Зачем? — спокойно ответил отец. — Оно тут все равно не помогло бы. По лесу идешь — уважай его и себя и смотри в оба.

Мало-помалу происшествие с кабанихой и кабанятами стало забываться. Отец с сыном не по разу обошли дубраву; и рыжие белки, как сгустки огня, нет-нет да и пропархивали у них над головами.

— Мы с тобой по скатерти идем, — говорил отец. — По скатерти-самобранке… Желудей-то как густо насыпано! Кто только сюда не приходит кормиться! И медведи, и лоси. И утки, и гуси. И глухари, и тетерева. И белки… Ну, кто еще? Ну… само собой понятно… кабаны. Всех угостит зеленая дубрава. Никого голодным не отпустит.

Алеша спросил:

— А почему у самого зеленого дуба всегда бывают мертвые ветки?..

Отец ответил раздумчиво:

— Старое — старится. Молодое — растет.

Разговор этот они вели не в первый раз, и Алеша, получая истинное наслаждение от разговора со старшим, наперед знал многое из того, что расскажет ему отец.

Многое, да не все.