— Фью!

Это в кустах, белых от инея, свистел рябчик.

Алеша, замерев на месте, ответил ему:

— Фью! Фью!

Голос рябчика приближался. Кажется, птица где-то совсем рядом: шуршит, пробирается на Алешин голос. И тут Алеша увидел рябчика — ладную птицу в легком серебряном панцире среди белого сплетения ветвей. Рябчик рассматривал мальчика и пытался понять, что, мол, это за рябчик такой: свистит по-нашему, а на нашего брата совершенно не похож.

— Фью! Фью! — подал голос Алеша.

Что, мол, ты оробел, приятель? Давай беседовать дальше. Может быть, до чего-нибудь и договоримся.

В ответ рябчик застенчиво и не очень внятно пискнул и, вспорхнув, улетел. Только белое облачко инея, повторяя очертания его, вспыхнуло среди ветвей и опало.

И вот уже в отдалении, на поляне, невидимой отсюда, бойконький прорезался голосок. Да не один, а с отзывами:

— Фью!

— Фью! Фью!.. Фью! Фью!..

Чтобы лучше слышать, Алеша поднял уши у шапки-ушанки и пошел на голоса.

А голоса теперь сыпались отовсюду, и к ним примешивалось осторожное плескание, будто где-то рядом мама после дойки процеживала молоко и боялась расплескать его.

В низинке, среди округлых мхов, Алеша увидел лунку с водой, как след от большого конского копыта, и подошел к ней. Темно-красная вода вздрагивала, как бы мигая; из лунки выпадал ключик, точился среди мхов и папоротников, выбеленных инеем, и уходил под упавшие деревья.

Этот ключик и производил осторожное мамино плескание.

Алеша опустился перед лункой на коленки, подложив под каждую коленку рукавицу, и увидел в воде отражение сосен. Опрокинутые эти отражения вершинками тянулись к середке лунки, где на самом донышке, взмучивая песок, кипел родничок-живун.

Алеша нагнулся, подержал в губах прохладную воду, согревая ее, и сделал глоток. Вода отдавала торфом, мхами-ягодами и смолистой горчинкой сосновых корней.

И еще пахла вода — близким снегом.

От одного глотка ее сразу стало далеко слышно и видно, дальше, чем всегда; и среди многих звуков леса Алеша отчетливо различил близкое копошение.

Мальчик распрямился, слыша, как капли падают с подбородка, и на сухой сосне, голубоватой от инея, увидел медвежонка.

Обхватив ствол лапами, свесив большую лохматую голову, медвежонок изумленно рассматривал человека. Если судить по дружелюбному любопытству, которое исходило от всего его детского облика, медвежонок принимал Алешу за своего собрата — такого же медвежонка, как и он сам, только росточком повыше.

Правда, шуба на собрате несколько озадачивала медвежонка.

Что это за шуба такая — коротышка с пояском?

А лапы — не поймешь какие! Без шерсти, а на задних — ни одного пальца нет.

А уши-то какие большие! Одно — вверх, другое — вниз, и с завязками.

Вот бы поиграть с ним, а?

Алеше разом передалось настроение медвежонка, и мальчик позвал его:

— Слезай!

Сказал он это весело и, по-видимому, громко, так что лес ответил ему эхом. Медвежонок, пораженный звуками человеческого голоса, еще ниже свесил тяжелую лохматую голову.

Свесил голову — как кивнул.

Сейчас, мол, слезу. Соберусь с духом — и слезу.

— Молодец! — похвалил его Алеша. — Я тебя на руки приму.

Медвежонок опять согласно кивнул.

И Алеша, полагая, что они обо всем договорились, побежал под дерево, чтобы там встретить медвежонка.

И остановился на бегу.

Замер. Застыл.

Перед ним, как из-под земли, вырос медведь, повыше Алеши, встал на задние лапы, по-собачьи ощерил белые зубы.

— By! By! — проревел он, как пролаял, в лицо мальчика.

«Мама!» — хотел позвать мальчик на помощь, но такого зова у него не получилось. А скомканно, глухо, совсем по-медвежьи, вырвалось из горла:

— By! By!

Он зажмурился, ожидая самое страшное в жизни своей.

А когда открыл глаза — рядом никого не было — ни медведя под деревом, ни медвежонка на дереве. Только медвежьи следы на белой земле — совсем как человечьи.

Алеша попятился от них, подобрал с земли сучок и несколько раз ударил им по сухой сосне, как звонарь в колокол, отчего сверху посыпался иней и по лесу пошел колокольный гул: дон!.. дон!.. дон!..

Такого гула все звери боятся.

И медведи тоже.

— Ты чего это, сынок?

Сюда шел Алешин отец — лесник, охранник леса, и спрашивал:

— Ты чего это, сынок, никак, к обедне звонишь? И на сосну сердишься?

— Я-то?

И Алеша без утайки рассказал отцу все, как было на самом деле, не сказал только или позабыл, что он собирался маму позвать, да не вышло у него.

Отец прошептал врастяжку:

— Дела-а-а!..

Мягко прошел вперед, отыскал и показал Алеше медвежьи следы — синие на белом инее: маленькие, средние и большие.

— Маленькие следы, — объяснил отец, — это твой медвежонок. Тот самый, что на сосне сидел. Этот весной родился. Средние следы — этот медведь прошлого года рождения. Пестун. Нянька при маленьком медвежонке. Это вы с ним по душам поговорили: «Ву! Ву!» Так он тебе сказал?

— By! By! — подтвердил Алеша. — Я ему так же ответил: «Ву! Ву!»

— А большие следы, — протянул отец, — это, брат ты мой, медведица — матушка. Дела-а-а…

Он присел на корточки, близко разглядывая преогромные следищи, будто великан какой босиком прошел по холодной земле! Отец долгим-предолгим взглядом посмотрел на Алешу и сказал:

— Тебе, сынок, крупно повезло: медведица тебя не видела. А то бы тебе не сносить головы.

— За что? — чуть не заплакал Алеша. — Не за что!

— Я тоже так думаю: не за что, — подтвердил отец. — Ты к медвежонку с добром, со всей душой! Ты-то это знаешь. И я знаю. А мать-медведица не знает. Она ведь как рассуждает: «Раз человек — не жди добра». А почему? Да потому что до последнего времени человек не берег медведей и выбивал их подчистую. На мясо. На шубу. Как врага лютого. А какой же медведь враг? Он — душевный зверь. Умница! Законы вышли: не трогать его. Вот пройдет лет сто… Может, больше, может, меньше… И во всех русских лесах поймут медведи, что человек им — друг. И тогда пожалуйста — играй с медвежонком и нянчи его. Тогда мать-медведица тебе большое спасибо скажет…

Алеша смотрел на великанские следищи медведицы, и только теперь страх пополам с обидой проник в его душу. Он отвернулся, скривил рот и тихо заплакал оттого, что — только что! ни за что ни про что! — чуть-чуть не погиб от лап великанши… Оттого, что до сего времени медведи не понимают людей, а люди хоть и книжки читают, но не понимают медведей. Иные из них, толпой, с ружьями, в неравном бою убивают медведя, а после показывают его шкуру и хвастаются.

Чем хвастаться-то? «Мы, вятские, люди хватские: семеро одного не боимся»?

— След медвежонка пропал! — сказал отец. — Куда вот он подевался, медвежонок-то? Не знаешь, сынок?

У Алеши сразу высохли слезы.

— Не знаю, — прошептал он. — А ты знаешь?

— Догадываюсь, — отозвался отец. — Медвежонок устал. Мать-медведица посадила его на себя и понесла. Он ведь маленький еще и по такому лесу много не напрыгает. Тебя, маленького, тоже на руках носили.

Алеша насупился и пробормотал:

— Это давно было.

— И меня на руках носили, — сказал отец. — А кого не носили-то? Любого, самого развеликого человека на руках нашивали, пока он маленьким был.

Следы медведей уходили в теплое болото, над которым стоял пар, и там пропадали.

— Туда мы не пройдем, — рассудил отец. — Там, на сухом острове, они и залягут в берлогу. Там их никто не побеспокоит.

Тут Алеша вспомнил, что он рукавицы забыл у родника; и они с отцом по своим и по медвежьим следам вернулись к нему.

Рукавицы были на месте, и родник тоже. Сосны, отражаясь в нем, тянулись вершинами к середке, где на самом донышке, взмучивая песок, толкался живун-кипун. Мальчик незаметно умылся, чтобы отец не догадался, что недавно плакал он, Алеша-то, а отчего — забыл уже.

А отец, сидя на старом пне, на котором проросли две живые сосенки, тихо свистел — ну точно как рябчик:

— Фью! Фью!

Солнышко заиграло в ручье, быстро заплетая его воду в косичку. Высветились нежно-белые стволы берез и красные — сосен и тонкое, белое и голубое, переплетение кустов, откуда слышалось шевеление.

Это на отцовский голос, перепархивая с ветки на ветку, слетались птицы в легких серебряных панцирях; и голоса их сверкали и таяли, как ранние инеи: «Фью!.. Фью!.. Фью!..»