— Ты чего так рано встал? — мать шепотом укоряла Алешу. — Спал бы еще да спал. Я еще корову не доила.

С закрытыми глазами Алеша ткнулся лицом в неспанное лицо матери: вставай, мол, вчера договаривались рано пойти по орехи, пока Старуха всех их не выбрала.

— Не выберет раньше нас Старуха, — шептала мать. — Не унести ей все орехи на себе.

— Встава-а-ай…

— Встаю.

Мать подоила корову, процедила молоко, подала кружку сыну.

— Алеша, — спросила она, — ты зачем пьешь с закрытыми глазами? Кружку мимо рта пронесешь.

— Не промахивался еще ни разу.

— Тихо: отца не разбуди. Он вчера поздно лег. Поздно с обхода пришел.

С корзинами они вышли в лес. После домашнего тепла там было холодно, солнца не видно, папоротники по сторонам тропинки огружены росой, и Алеша скоро промочил ноги. Хотелось ему по малолетству пожаловаться, что ноги у него в росе, но он молчал — боялся, что мать отправит домой. И шел он от нее в отдалении, как бы она не услышала, что у него хлюпают башмаки.

А когда пробрались к орешнику, Алеша услышал, что и у матери хлюпают башмаки, и подумал: «Теперь не погонит домой. Теперь ей самой впору домой идти».

Орешник есть, а орехов нет. Что делать-то?

— Поздно пришли, — вздохнула мать. — Старуха все орехи выбрала.

— Эх ты! — удивился Алеша. — Когда же она успела?

Про Старуху он слышал давно, а видеть ее не приходилось. И загодя боялся ее Алеша, потому что мать не раз говаривала:

— Будешь баловаться — Старухе отдам.

Еще мать рассказывала, что от Старухи не спрячется ни одна ягода, ни один самый маленький гриб — сквозь землю увидит и в бутылку спрячет.

— Пойдем к Орехову оврагу, — сказала мать. — Может, раньше ее успеем.

Сквозь листья солнышко дотронулось до Алешиной щеки и пропало, будто отдернуло теплую руку.

— Верно ли мы идем? — спросила мать и сама же ответила: — Утром надо так идти, чтобы солнце вот в это ухо светило.

Алеша запомнил, в какое ухо, и даже дернул за него, так что ухо загорелось.

Теперь не заплутаешься.

От матери он не отставал и время от времени держался за свое ухо. И на солнце поглядывал: здесь ли оно?

Здесь. Куда оно денется?

Кто это по верху-то бегает? Белка. Устроилась на ветке, хвост стоймя стоит. В передних лапах орех держит. Ловко так разделывает его, как строчит зубами. И на Алешу смотрит одним глазом.

Глаз большой, круглый, и умный глаз. Вроде бы хочет сказать белка:

«У вас орехов нет, а у нас есть. Показать, где они?» «Покажи», — думает Алеша.

И еще ему хочется спросить у белки: есть ли у нее родня, братья, сестры, и кто она — хозяин или хозяйка? И в каких годах — малолет или среднего возраста?

Алеша подошел поближе, а белка от него на другое дерево.

Он за ней. Она от него.

Белка по тонким веткам скользит до того быстро, как мысль, — они прогнуться не успевают, только соберутся, а белки уже нет. Один раз она просеку перемахнула — Алеша даже зажмурился от страха: не допрыгнет, расшибется белка. Открыл глаза — жива, качается на ветке по ту сторону просеки.

Алеша побежал к ней, запнулся за сосновый корень, упал, ушибся, встал на ноги.

Нету белки. Куда она подевалась?

А идти куда? Солнышко-то хоть есть?

Есть. Вон оно. Которое ухо ему подставлять — то или это? Которое сильней горит, то и подставлять. То-то и оно, что оба одинаково горят.

— Мама-ааа! — что было сил крикнул Алеша, и лес тотчас откликнулся: «А-аа-ааа!..»

И тихо стало. Тише тихого.

— Ау-уу-ууу!..

Обмер Алеша. Мать зовет его. Слышно, как идет она по лесу. Ветви разомкнулись, и увидел Алеша Старуху.

Стоит перед ним Старуха с большой корзиной, сама росточку невысокого, чуть выше Алеши, лицо коричневое, а в корзине у нее с верхом орехи — белые в зеленых обоймах.

— Здравствуй, — сказала Старуха. — Здравствуй, внучек! Чего не здороваешься-то?

Алеша разлепил губы и прошептал:

— Здравствуй…

— Не слышу: глухая стала. «Здравствуй»-то ты сказал мне?

— Сказал…

Легкой ладошкой Старуха погладила его по голове, заглянула в Алешину пустую корзину, спросила:

— Один по орехи-то пошел или с матерью?

— С матерью…

— Дай-ка я тебе орехов отсыплю, пока мать не видела.

Она насыпала ему в корзину орехов, достала из кармана стеганки кусок хлеба, обдула его, подала Алеше:

— Поешь маленько.

С испугу он принял угощение, через силу стал есть черствый несоленый хлеб. Он ел и наказывал себе: «Хочу не хочу, а есть надо: Старуха обидится».

Из кустов вышла мать, нехотя поздоровалась со Старухой и накинулась на Алешку:

— Куда ты убежал, непутевый! Обо мне ты думаешь или нет? Из этого леса можно и не выйти. Из него много людей не выходило.

— Ты его шибко-то не ругай, — попросила Старуха.

— Я разве ругаю? — удивилась мать.

Алеша набрался храбрости и спросил Старуху:

— Говорят, ты все орехи из леса уносишь? До того ты мастерица на орехи!

— Это кто говорит-то? — засмеялась Старуха, и стало видно, что зубы у нее белые и ни одного плохого нет. — Вы к вершине оврага ступайте, — посоветовала она. — Там самые орехи.

По глазам Старухи было видно: не хочет она, чтобы они уходили, соскучилась старая по разговору, по людям.

— Я тебе загадку загадаю, — сказала она Алеше. — Без окон, без дверей, посредине архиерей. Что это такое?

— Кто это — архиерей? — спросил Алеша.

— Это поп, — объяснила мать.

Алеша подумал, доел Старухин хлеб и вздохнул:

— Не отгадать мне эту загадку.

— Это орех, — сказала Старуха с грустью. — Ядрышко-то у него сытое, гладкое, как архиерей. В темноте сидит. А окон и дверей нету…

— Ладно, — перебила мать. — Пошли мы. До свидания.

— С богом.

Алеша украдкой обернулся. Старуха смотрела им вслед, и солнце, пробиваясь сквозь листья, прохаживалось по ней неяркой рябью. И показалась она Алеше маленькой, меньше его ростом.

Мать тихонько говорила:

— …И никаких орехов в верховье оврага нету. Разве она скажет, где настоящие орехи? Для себя, все для себя прибережет. Знаю я ее, вот с таких лет знаю.

В верховье оврага густо росли орешины. Только мать с Алешей спустились в зеленый полумрак, их с головы до ног окатило холодным росяным проливнем.

Мать и сын счастливо засмеялись.

Зыбилась над ними крыша из ребристых зеленых листьев; солнце то ли в той, то ли в этой стороне: не может оно пробиться сюда, на дно оврага, в сырые потемки. А орехов-то, орехов-то сколько! Их и глазами видеть не надо, а руками, ощупкой обирать с мокрых тугих ветвей плотные ореховые гнезда.

Алеша обирал-обирал в корзину, да и не выдержал — зубами достал орех из зеленой обоймы, сморщился, до чего же кислая она, эта самая обойма, всего кислотой пробирает, с громом разгрыз орех и залюбовался ядрышком: такое оно чистое, будто из сметаны, ядреное, окатное.

Алеша напомнил матери:

— Старуха-то правду сказала: все орехи здесь!

Мать промолчала.

Домой принесли полные корзины орехов, и до поздней ночи мать, отец и Алеша перебирали их, очищали от оберток, крупные складывали к крупным на противни, а противни — в печь.

— Орехи-то как яблоки, — хвалил отец. — Где собирали?

Мать отвечала:

— В верховьях Орехового оврага.

— Их Старуха нам показала! — с торжеством прибавил Алеша.

— Это какая Старуха? — спросил отец. — Это грибница-то? Одна она, никого у нее не осталось. — И показал рукой от пола: — Маленького такого росточку?

— Она, — подтвердил Алеша. — Она нам самые орехи показала!

— Ну показала и показала, — недовольно возвысила голос мать. — Что теперь — ура кричать?

Сказала, а у самой глаза улыбнулись — видно, понравилось ей свое выражение: «Что теперь — ура кричать?»

А может быть, по какой другой причине улыбнулись у нее глаза, кто знает?

— Спать пойдем, — сказал отец. — Завтра рано вставать, в обход идти.

Он погасил лампу. Тихо-тихо стало в избе. Только слышно ровное дыхание отца и матери.

В эту ночь Алеше снилась Старуха. Она гладила его по голове и говорила: «Поешь маленько…»