— Нет, Роб, ну ты посмотри, какие козлы! Хотя нет, козёл — животное благородное, а эти, эти…
Пейн буквально трясся от возмущения, и газета, которую он читал, ходила в его руках ходуном.
— Эти… да они свиньи. Свиньи в своих вонючих белых носках. Чикагские свиньи. Посмотри, что пишут, что пишет Detroit Free Press. Они действительно сдали мировую серию. Вот же уроды из Иллинойса. Ничего святого у этих чикагских козлов. Как такое возможно, Роб? Мировая серия! Они сдали мировую серию!
Вот же проблемы у человека. Агент, мать его. Мистер Пейн, вместо того чтобы думать о деле или хотя бы читать тот же самый Detroit Free Press, только не то, что читает он, а статьи, посвящённые нашим проблемам, — а чуть ли не половина сегодняшнего выпуска была посвящена сразу нескольким рейдам Бюро и реакции на них, — мой напарник читает раздел спортивных новостей. И ладно бы просто спортивных новостей — в принципе, почитать про нынешний, доисторический, можно сказать, античный спорт было бы даже интересно: сейчас нет ни НХЛ, ни НБА, да толком ничего, но спортивная жизнь Детройта при этом активна. Но нет. Пейн читает статьи, посвящённые отголоскам скандала месячной давности. Скандалу, в который вляпались Chicago White Sox.
Впрочем, мне это даже на руку. Что может быть естественней и безобидней, чем два парня, один из которых читает про народную американскую забаву и громко возмущается. Пейн как будто специально играет роль человека, который по сторонам не смотрит и очень увлечён абсолютнейшей глупостью. Конечно, эти трое просто обязаны знать, кто мы. Но дураковаляние моего напарника нам на руку. Глядишь, и расслабятся гаврики. Ну а я играю свою партию.
— Вот ведь чёрт! — громко, чтобы слышала вся палуба, заговорил я и захлопал руками по карманам. — Зажигалку в машине оставил, вот же идиот. Сигареты здесь, а зажигалка в машине. А у тебя… Так, ну-ка дай-ка прикурить.
Тут я сам себя и прервал, не дав Пейну вставить слово. А то этот напарничек явно бы вытащил свою зажигалку.
— Ты же в пальто, а не в плаще. Сам забыл подарочек Сары. И у меня стрелял! Вот сколько я тебе говорил, что-то, что твоя дражайшая женушка сделала тебе такой шикарный подарок, — это не повод пользоваться только ей. Надо будет тебе ещё одну зажигалку купить, чтобы ты не перекладывал твою прелесть из плаща в пальто. Хотя что я про тебя — сам такой же! Ну надо же, в машине забыл. Вот ведь дурак.
Говорил я это громко и специально: во-первых, не давая Пейну вставить ни слова в мою пантомиму, а во-вторых, так, чтобы меня все слышали. Житейская ситуация, ничего интересного. Один парень забыл зажигалку и переключает свою злость на второго. Всё очень и очень натурально. Во всяком случае, я надеюсь.
Я оглянулся и после секундных колебаний пошёл к тем самым троим уродам.
Те несколько метров — ну или ярдов, учитывая то, что сейчас в моей новой жизни всё вокруг в этой ублюдочной имперской системе, и ярды будут уместнее, — которые я шёл под взглядами этой троицы, были, пожалуй, самыми длинными ярдами в моей жизни. Им ничего не стоило прямо сейчас достать стволы, а стволы у них есть. И всё. Финита ля комедия. Пишите письма. Ну или, вернее сказать, приносите цветы на кладбище.
Хм. А ведь на мою могилку-то и цветы никто не принесёт. Разве что Милица всплакнёт и по первости будет ходить вспоминать своего незадачливого хозяина, а потом всё. Будет себе лежать Роберт Фуллер под сырой землёй родного штата, и никто о нём не вспомнит, и слезинки не уронит. Брр. Как-то даже не по себе стало.
Не знаю, может быть, что-то отразилось на моём лице, пока я шёл к этим троим, но выстрелов не прозвучало. Я подошёл и оказался на расстоянии вытянутой руки.
— Угостите огоньком.
Самый ближний ко мне громила — мужик действительно внушительных габаритов — смерил меня взглядом и потянулся к карману. И в эти секунды я понял, что никакой ошибки нет. Что у его приятелей под плащами дробовики, старые добрые окопные мётла. Ну, укороченные варианты, скорее всего: длинный ствол под плащ не унесёшь. А этот, к которому я обратился, вооружён по-другому. Пистолет. Сто процентов у него пистолет, в подмышечной кобуре. Что ж, это неплохо. Шансы на выживание были. Такие, что лучше не считать, — но были.
Зажигалка открылась с тихим щелчком. Колёсико крутанулось — хрясь. Ещё раз. Ещё. Искры кремния, и наконец огонёк. Есть что-то в этих бензиновых зажигалках такое, чего нет ни у газа, ни тем более у спичек. Огонь, казалось бы, везде один и тот же — а на самом деле разный. Тут он какой-то более игривый. Дух огня, если хотите.
Я поднёс сигарету. Звук поджигающейся табачной бумаги и самого табака — звук тихий, едва уловимый — почему-то прозвучал у меня в голове так, как будто это не сигарета, а самый настоящий пионерский костёр в последний вечер смены. Кто-то поджёг под бревном бересту, и береста занялась с этим лёгким, чуть сухим треском, и сейчас займутся щепки, а потом полыхнёт всё сразу.
Время в этот момент как-то спрессовалось. Стало длинным и бесконечно протяжным.
Я затянулся.
И спрессованное время превратилось в пружину. Пружина выпрямилась и буквально выпрыгнула, отдавая всю свою кинетическую энергию, потому что моё следующее движение было — сигаретой ему в глаз. Тому самому, кто так любезно дал мне прикурить.
Одной рукой — сигаретой в глаз. Второй, одновременно, — туда, под распахнутую полу плаща, в подмышку, к кобуре. Протяжный крик. Тяжесть смертельного металла в ладони.
И вот тут как же мне повезло, что те двое с дробовиками — медленные. Бесконечно медленные там, где нужна скорость. А скорость в эту секунду была моим единственным спасением.
Я схватил главаря за шею — крепко, под кадык, левой, — и одним движением развернул его спиной к двум его же. Не сквозь — мимо. Ствол ушёл подмышкой под его правую руку, под отвисшую полу плаща, и нацелился на тех двоих из-под этого плаща, как из-под куста. Двое за полсекунды до этого тянули из-под полы дробовики. За эту полсекунду они должны были закончить движение, вскинуть и выстрелить. Но они увидели своего босса — лицом к лицу, в полуметре, между ними и мной — и зависли. Зависли ровно на ту самую полсекунду, которая мне и была нужна.
Раз. Два. Три. Четыре.
Бесполезные теперь дробовики с гулким стуком упали на палубу. Вслед за ними осели два тела.
А тот, кто только что побывал моим живым щитом от возможных, но так и не состоявшихся неприятностей, продолжал хрипеть мне в локоть. Я приставил ствол к его виску.
— Ну вот и всё, приятель, — сказал я ему.
Сказал и не узнал собственного голоса. Голос был хриплый, напряжённый, чужой.
— Спасибо за огонёк. И благодари Бога, что я тебя не застрелил. В тюрьме тоже жизнь есть. Только она у тебя будет, если ты прямо сейчас мне всё расскажешь. Кто послал нас убивать?
Ствол у виска имеет свойство делать людей разговорчивыми. Мой новый знакомый исключением не оказался. Я чуть ослабил хват — пусть говорит, а то и вправду захрипит до потери сознания, а разговаривать с покойниками я не большой любитель.
— Мистер… — голос у него был сдавленный, сиплый. — Мистер, я не знаю. Нет, мистер, пожалуйста, не убивайте. Я не знаю, кто нас послал. Полтора часа назад пришёл Марко. Это племянник моей сестры, он у нас за почтальона. И передал записку. Я не знаю, от кого. Кого… Мистер, но там было написано, чтобы я с братьями…
Тут он задрожал по-настоящему. Не тем дрожанием, которое бывает, когда тебе к виску приставили ствол, — от этого он уже успел отойти, минута-две прошла, в таких делах нервы быстро вырабатывают защитную реакцию, — а дрожанием совсем другого рода. До него, кажется, только сейчас дошло то, что до меня дошло секунд тридцать назад. Двое мужчин, которые лежали на палубе в нескольких шагах от нас и больше никогда ничего не услышат, были его родными братьями.
Вот ведь. Мало того что уродов положил, так ещё оказалось, что эти уроды — родня. Впрочем, предаваться сантиментам было некогда, тем более что все трое часа полтора как ехали на этом пароме ровно с тем намерением, чтобы мы с Пейном до канадского берега не доехали. Вопрос «кто первый начал» к нашей сегодняшней диспозиции неприменим. Они начали, я закончил. А то, что начавшие оказались друг другу кровной роднёй, — это их собственная, так сказать, семейная проблема, к которой я отношения иметь не желаю.
— … сел на этот паром, — договорил он почти шёпотом, почти сам себе. — И чтобы вы не доехали до Канады. Там ещё описание было, мистер. А когда Марко приносит письма, то надо делать, а не думать.
— Это письмо у тебя с собой?
— Да, мистер. Конечно. В правом кармане плаща.
— Медленно. Правой рукой. Двумя пальцами. Дёрнешься — застрелю.
Он кивнул. Медленно, как в замедленной киносъёмке, опустил правую руку, двумя пальцами, как и было велено, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо лист. Протянул. Я забрал свободной левой, не отводя ствола от виска, и тут же, не отходя от кассы, прижал сложенный лист к его же спине и одной левой принялся разворачивать. Неуклюже, конечно, — мизинцем, безымянным, большим, — но сложенный вчетверо лист на большее и не тянет.
Я опустил взгляд и мысленно чертыхнулся.
Записка была на итальянском.
Нет, буквы-то я прочесть мог, латиница есть латиница. И по длинным, раскидистым словам с типичными окончаниями даже приблизительно прикинул общую картину. «Fuller», «Payne» — ну, что нас называют по фамилиям, и без того понятно, спасибо, что не на суахили. А вот что там написано про нас — тут уже мои школьные навыки не справлялись. Итальянский я не учил ни в одной из двух своих жизней. Ну и что прикажете делать с этим листком, кроме как аккуратно сложить обратно и убрать в карман до лучших времён?
Я так и сделал.
Тут по палубе раздался топот — тяжёлый, быстрый, знакомый. Бежал Пейн.
— Роб! — он подбежал, дыша как загнанная лошадь. — Роб, ты… твою же мать, Роб. Ты цел?
— Цел, Чарли. Проверь тех двоих. Пульс. И кстати — итальянский ты, случайно, не знаешь?
Пейн посмотрел на меня так, как смотрят на человека, у которого только что отшибло голову, — и, честно говоря, по его логике, основания для такого взгляда были.
— Чего?.. Нет. С чего бы мне знать итальянский?
— Да так. Потом объясню. Иди, работай.
Пейн ещё секунду смотрел на композицию из меня и моего пленника, потом крякнул что-то неразборчивое и отправился исполнять. Наклонился к одному, потом ко второму. Поднялся, машинально вытер руку о полу своего пальто, обнаружил, что так делать не следовало, и посмотрел на руку с удивлением хозяйки, у которой молоко сбежало. Покачал головой.
— Готовы. Оба.
— Вот и славно.
Вокруг уже собиралась толпа — не то чтобы большая, на пароме в середине октября в середине буднего дня большой толпе и взяться неоткуда, но человек пятнадцать стояло на почтительном расстоянии и смотрело на нас так, как смотрят на уличного фокусника, когда ещё не решили, трюки это или всё-таки всерьёз. Женщина в шляпке с перьями прижимала к себе ребёнка лет семи. Ребёнок разглядывал покойников с тем живым и непосредственным интересом, с каким дети разглядывают всё по-настоящему любопытное. Мать, судя по её виду, переживала за свою нервную систему сильнее, чем за детскую.
Сквозь толпу протолкался мужик в форменной фуражке — капитан, надо полагать. Красный, вспотевший, с бакенбардами из прошлого века.
— Что здесь, чёрт возьми, происходит⁈ Кто…
Пейн уже держал в руке удостоверение. Мои руки были заняты, так что работал он один.
— Бюро расследований, Департамент юстиции. Специальные агенты Пейн и Фуллер. На нас было совершено вооружённое нападение. Двое нападавших убиты, третий задержан.
Капитан посмотрел на удостоверение. Посмотрел на меня. Посмотрел на двоих лежащих. Посмотрел на моего пленника, который всё ещё висел в моём захвате. Перевёл взгляд обратно на удостоверение. Щёки его к этому моменту приобрели окраску, среднюю между брусничной и свекольной.
— Господа… О боже! Это что, нам возвращаться в Детройт? Но, господа! У меня же расписание! Вы что, не понимаете, какие штрафы за это будут⁈
— Идите по расписанию, — ровно сказал Пейн. — В Виндзор, как положено, ни минутой позже. Тела пусть лежат, где лежат, — это теперь место преступления, трогать ничего. И ещё. Передайте телеграфом: в Детройт — в городскую полицию и в наше Бюро, на имя старшего агента Баркера, что был инцидент, подробности по прибытии. В Виндзор — полиции, нас там и так должны встречать, пусть знают, с чем именно. Всё ясно?
— Да, сэр. Непременно, сэр.
Капитан ретировался задним ходом, и был, по-моему, искренне благодарен за повод удалиться. Толпа потихоньку начала рассасываться: особо впечатлительные ушли сами, остальных матросы оттеснили в сторону. Осталась мамаша с любознательным ребёнком, которая, похоже, никуда уходить не собиралась: судя по всему, ей нравилось чувствовать себя участницей событий.
Я наконец отстранил своего пленника — повернул, усадил на палубу, прислонил спиной к фальшборту. Ствол держал перед его лицом, на расстоянии ладони. Не то чтобы он был в состоянии куда-то бежать: по тому, как у него обмякли колени, видно было, что бежать он сейчас не способен даже чисто физически, — но пусть лучше сидит. Мне же проще.
Пейн подошёл, встал рядом, посмотрел то на меня, то на двоих лежащих.
— Роб. Блин. Как ты…
— Потом, Чарли. Сначала работа.
— Фуллер… шшшш… нет… — помехи, шипение, жужжание и чёрт знает что ещё. — … немедленно… — шшш… — с Пейном… — снова жужжание, — … немедленно…
Я недовольно отстранил трубку от уха и постучал ладонью по динамику. Стало чуть лучше — ненадолго.
— Немедленно возвращайтесь в Детройт. Немедленно, — Баркер на том конце бесился. Казалось, что ещё чуть-чуть — и нашего шефа хватит удар.
Я его, впрочем, прекрасно понимал. Отпустил, называется, агентов в Канаду. На необычную, конечно, но всё-таки плюс-минус стандартную операцию: съездить, поработать с местной полицией, накрыть квартиру, привезти задержанных. А что получилось: стрельба на пароме, можно сказать, в нейтральных водах, два трупа, один задержанный, телеграммы на обе стороны озера, плюс международный скандал в перспективе, если, конечно, повернётся плохо. И это только начало дня.
Дальше — больше. Потому что, пока я дозванивался до Баркера, он уже успел узнать то, о чём я узнал от него самого через тридцать секунд после того, как связь перестала трещать и позволила разобрать связную фразу. А именно: за двадцать минут до моего звонка в Бюро позвонили из тюрьмы. Старый добрый Винни Террано лежал в тамошнем морге с биркой на большом пальце левой ноги. Ушлый сицилиец, который всего двое суток назад пересдал мне явочную квартиру своего земляка Риццо в Виндзоре и получил за это смутное обещание улучшения условий содержания, теперь был мёртв, как гвоздь в притолоке, и держал ответ перед апостолом Петром у райских врат.
А значит, предупреждение самого же Террано — «у вас часа два-три, максимум» — отыграло ровно по нотам. И значит, на Пит-стрит в Виндзоре прямо сейчас, в эти минуты, кто-то собирает вещи. И сицилиец Риццо уйдёт вместе со своими «подопечными» в закат раньше, чем мы туда доберёмся, — если, конечно, вернёмся сейчас в Детройт.
Баркер именно этого и требовал: возвращаться. Логика у него была железная: если за Террано пришли, то и за его информаторами — то есть за нами — тоже придут, а у нас в Виндзоре ни оружия, ни подкрепления, ни собственной юрисдикции. С его точки зрения, мы сейчас — два агента без стволов на чужой земле, с двумя трупами за спиной и задержанным в канадской полиции.
Логика железная. Только вот решение у меня было другое. Потому что, если мы сейчас бросим всё и послушно поедем обратно, ниточка, которая, судя по событиям последнего часа, тянет уже не на ниточку, а на вполне приличный канат, будет обрезана. И кто-то, за кого Винни заплатил жизнью, отделается испугом.
Чарли стоял в двух шагах, у двери, и слышал только мою сторону разговора. Баркера через помехи за пределами трубки разобрать было невозможно, и это было мне на руку.
Я сделал морду кирпичом.
— Да, сэр, я вас понял. Заканчиваем дела здесь, в Канаде, и сразу возвращаемся в контору. Да, сэр. Записка у меня. Задержанный в местном отделении полиции. Спасибо, сэр. До связи.
С тем же непроницаемым выражением лица я положил трубку на рычаг.
— Что там? — тут же подскочил Чарли.
— Да что-что. Баркер дал добро на продолжение операции. Так что мы с местными прямо сейчас едем на Пит-стрит.
Спасибо нашим дорогим канадским почти коллегам — они своим американским гостям выделили отдельную машину, Ford T. Поделка господина Форда, как выяснилось, популярна и во владениях британской короны. И, что характерно, я ведь ни разу не сидел за рулём этой машины. Что ж, время пришло.
А спасибо, если уж на то пошло, не за удобство. Спасибо за то, что по дороге можно было поговорить с Пейном наедине.
— Так, Чарли. На самом деле я тебе соврал. Вернее, не тебе соврал, но так получилось, что ты слышал только мою половину разговора, а это в данном случае оказалось удобно. Баркер приказал нам возвращаться. Немедленно. А я сделал морду кирпичом — чтобы успокоить канадцев и всё-таки поехать. Выбор за тобой. Прямо сейчас можешь выйти из машины и вернуться в Детройт — ответственность за Пит-стрит на мне, поеду один. Или поедем вместе. Решай.
К чести Чарли, колебался он недолго. Практически сразу дал короткий ответ:
— Поехали.