Я открыл дверь, и не успел даже поставить чемодан, как из кухни вылетела Милица.

— Мистер Фуллер! — это был даже не крик, а вопль, выдох, исторгнутый из глубины души женщины, которая терпела неделю и наконец дождалась. — О, хвала небесам, что вы вернулись!

— Милица, Милица, — поспешил я успокоить свою экономку, — что случилось?

— Этот, этот… — Она задохнулась от возмущения и как будто не могла найти слова, хотя слов у Милицы Стоянович обычно хватало на троих. — Этот хвостатый диктатор! Этот тиран!

Рекс стоял за ней, в дверном проёме кухни, и смотрел на меня с тем спокойным достоинством, с которым смотрит монарх, когда неразумные придворные жалуются на его правление. Хвост качнулся один раз, не больше. Хвостатый паразит принял к сведению что я вернулся, не более.

— Тиран, мистер Фуллер, — повторила Милица, ткнув пальцем в сторону Рекса, и палец у неё дрожал от накопившегося за неделю возмущения, которому наконец нашёлся адресат. — Я не знаю, кто его воспитывал, но это был не человек. Это был… — она поискала сравнение и нашла: — Это был турок.

Для сербки хуже «турка» сравнения не существовало, и я понял, что дело серьёзное. Снял шляпу, повесил пальто, поставил чемодан у лестницы. Кобуру не снял, потому что кобуру я снимал только в спальне, и Милица давно перестала обращать на это внимание.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Рассказывать? — переспросила Милица так, как будто я попросил её перечислить все грехи мироздания, начиная с сотворения мира. — Рассказывать, мистер Фуллер, я буду долго. Садитесь.

* * *

Она поставила на плиту кофейник, и пока кофе закипал, по-сербски, в медной джезве, с той пенкой, которая, если верить Милице, является единственным критерием правильно сваренного кофе, я сел за кухонный стол и приготовился. Рекс лежал у порога, перегородив проход своими ста пятьюдесятью фунтами так, что Милица каждый раз, проходя от плиты к столу, вынуждена была перешагивать через него, и каждый раз при этом бормотала что-то по-сербски, от чего Рекс не шевелился вообще, потому что, как я уже давно заметил, сербский язык действовал на него как колыбельная. Во всяком случае когда я был рядом.

Из кухни выглянул Мирко. Он жил в доме всю неделю, я попросил его остаться с псом, пока буду в Вашингтоне. Всё-таки Милица явно не подходила на роль человека который будет выгуливать дога миссис Билл, или уже моего, тут я немного сомневался.

Хотя выгуливать неправилльное слово. Учитывая царственную стать Рекса Мирко его скорее сопровождал, выполянл роль свиты при его собачьем Величестве.

Милица разлила кофе и начала.

— Во-первых, — сказала она, и «во-первых» прозвучало с той нумерованной чёткостью, которая не предвещала ничего хорошего. — Ледник.

— Frigidaire? Холодильник?

— Ледник, — повторила она с тем упорством, с которым называла кофе по-турецки кофе по-сербски: техника могла называться как угодно, но для Милицы холодная коробка, в которой хранится еда, была и оставалась ледником. — Он его открыл, мистер Фуллер. Лапой. Я сама видела, как он это делает: подходит, поддевает ручку снизу и тянет. Как человек. Только человек потом закрывает, а этот нет, потому что зачем закрывать, если можно не закрывать.

— Когда?

— В среду. Прихожу утром, а дверца нараспашку, и на полу кости от курицы, которую я оставила на ужин, вернее их остатки, что нашему телёнку какая-то курица, половина масла, половина ветчины и ни одного яйца. Восемь яиц, мистер Фуллер. Восемь. Со скорлупой.

Я посмотрел на Рекса. Рекс лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, как человек, которого вся эта история не касается.

— Я потом целый день ждала, что ему станет плохо, — продолжила Милица. — Не стало. Этому не станет. У него желудок, как у лошади, только лошадь хотя бы яйца со скорлупой не ест.

Холодильник Frigidaire G-17, к слову, стоил семьсот двадцать долларов — полугодовая зарплата рабочего на Dodge Main, полуторагодовая зарплата Милицы. Я понимал, почему для неё это было не просто «собака залезла в холодильник», а святотатство: вещь, которая стоит дороже дома, в котором живёт её семья в Хэмтрамке, была обращена в персональную кормушку для животного, и животное при этом не испытывало ни малейших угрызений совести, если, конечно, у немецких догов бывают угрызения совести, в чём я лично сомневался.

— Я теперь стул подставляю, — сказала Милица. — К ручке. Он стул не отодвигает. Пока.

«Пока» было произнесено с мрачной уверенностью человека, который знает, что противник учится быстрее, чем ты успеваешь строить оборону.

— Во-вторых, — продолжила она, и в голосе её появилась нота, которую я бы назвал «сдержанным ужасом». — Ванная. Гостевая ванная.

— Что с ней?

— Я там стирку затеяла, мистер Фуллер. В четверг. Бельё замачивать. Набрала полную ванну воды, тёплой, с мылом, положила простыни отмокать и пошла на кухню кофе поставить. Возвращаюсь через десять минут — а там ОН.

— Рекс?

— Рекс, — подтвердила Милица таким тоном, каким произносят имя стихийного бедствия. — Лежит в моей воде, эта зверюга, среди простыней, и смотрит на меня, как сибарит. Морда довольная. Лапы врастопырку. Одно ухо торчит, другое лежит. Простыни под ним. Мыло в воде. Всё это вместе — уже не бельё, мистер Фуллер, это уже что-то другое, чему я даже названия не подберу.

— Ты его вытащила?

Милица посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задал вопрос, ответ на который очевиден.

— Мистер Фуллер, он весит больше, чем я. Я ему говорю: «Вылезай!» Он на меня посмотрел — и отвернулся. Отвернулся, мистер Фуллер. Как будто я ему горничная, а не я. Я тогда принесла веник. Не бить, боже упаси, а показать. Поводила веником перед мордой. Он понюхал веник, вздохнул и закрыл глаза. Вздохнул, мистер Фуллер. Как будто я ему мешаю.

— И что ты сделала?

— А что сделать? Ушла. Через полчаса он сам вылез. Мокрый, в мыле, с куском простыни на спине. Прошёл по коридору. По лестнице. По гостиной. Везде — лужи и мыльные следы. Час вытирала.

Она помолчала, и в голосе её появилась нота уже совсем другая — тихая, виноватая.

— А простыни, мистер Фуллер, две штуки… он когтями. Когда вылезал. Теперь только на тряпки. Совсем новые были, те самые, что я на прошлой неделе купила, помните, вы мне двенадцать долларов давали на комплект? Я уже новые купила. Сама. За свои. Моя вина, мистер Фуллер, не уследила.

— Милица, — сказал я, — верну я тебе эти двенадцать долларов. И не твоя это вина, а моя. Я пса в дом привёл, я и плачу.

Она покачала головой, но возражать не стала. Просто кивнула и отвела глаза, и в этом жесте было больше достоинства, чем в любом монологе.

Потому что Милица ворчала на Рекса примерно так же, как ворчат на младшего ребёнка: громко, убедительно и без малейших последствий. А за порванные простыни готова была заплатить сама, из своих сорока долларов в месяц, потому что простыни были на её ответственности, а ответственность для неё была важнее денег.

— И в-третьих, мистер Фуллер, — сказала она, и тут голос её стал особенно ровным, что у Милицы всегда означало высшую степень негодования. — Миссис Паттинсон.

— Что случилось?

— Пришла. В субботу. С пирогом. С Дороти.

Я мог себе это представить. Миссис Паттинсон приходила примерно раз в две недели, с очередным пирогом и племянницей Дороти, в надежде, что холостой федеральный агент наконец оценит кулинарные и прочие достоинства девушки. До сих пор между Дороти и мной стояла моя занятость и мой характер. Теперь между Дороти и мной встал Рекс.

— Мирко открыл дверь, — сказала Милица. — Этот негодяй выскочил. Мимо Мирко, мимо меня. Прямо к ним. Дороти на крыльце, в шляпке, в перчатках, с улыбкой, всё как положено. А тут из двери вот это! — Милица кивнула на Рекса. — И прямо к ней. Нос — вот сюда. — Она показала куда-то в район бедра. — Дороти завизжала. Визг стоял, мистер Фуллер, как на пожаре. Миссис Паттинсон от визга уронила пирог. На крыльцо. Блюдо не разбилось, потому что блюдо жестяное, но пирог — вывалился. На ступеньку. А этот — подошёл и съел. При них. На глазах. Дороти всё ещё визжала, а он уже доел. И облизнулся.

Я представил себе эту картину: крыльцо, Мирко в дверях, Рекс на ступеньке, раздавленный пирог на жестяном блюде, Дороти Паттинсон в перчатках и шляпке, хватающая ртом воздух, и миссис Паттинсон, которая видит, как дело её жизни — выдать племянницу за приличного мужчину — рушится под лапами немецкого дога, пожирающего черничный пирог. Мне было одновременно неловко и смешно, и неловкость, к слову, была скорее формальной, потому что миссис Паттинсон с её сватовством давно стояла у меня поперёк горла.

— Теперь миссис Паттинсон говорит всему кварталу, что у вас в доме бешеное животное и какой-то иностранный мальчишка, а самого хозяина нет, и что она будет жаловаться кому-то, я не запомнила кому. Шерифу или сентатору. Она говорила быстро и громко, а я при ней вытирала крыльцо. Блюдо я помыла и вернула. Она блюдо взяла, но посмотрела так, как будто я ей не блюдо вернула, а оскорбление нанесла.

— Милица, — сказал я, — спасибо. Я поговорю с миссис Паттинсон.

— Поговорите, — кивнула она.

Помолчала. Убрала чашки. Вытерла стол. И уже на пороге кухни, спиной ко мне, сказала негромко:

— Я ему лежанку сшила мистер Фуллер, из старых простыней, одеял и ваты. Теперь только в ней и спит. Даже про диван в гостинной забыл

Вот так. Хвостатый диктатор и тиран, ванный сибарит, пожиратель холодильников и черничных пирогов, — а она ему лежанку сшила. Из старых простыней, одеял и ваты. Руками. Потому что впереди зима и зверюга может начать мёрзнуть, и Милица, при всём своём сербском темпераменте, не могла этого допустить.

Мирко рассказал свою историю позже, когда Милица ушла разогревать ужин, она приготовила замечательню тушёную говядину, запах от которой сразу давал понять что я дома. В месте где очень вкусно и очень уютно. Нет, всё-таки правильно я нанял Милицу. И правильно что взял себе Рекса. Без них это были бы просто стены, пусть и пропитанные памятью и историей семьи Фуллеров. А так это дом, теперь уже мой дом.

— Мистер Фуллер, тут ещё кое-что было, — сказал Мирко, и по тому, как он это сказал, негромко, подавшись вперёд на стуле, я понял, что «кое-что» он приберегал специально и ждал момента, когда матери не будет в комнате.

— Рассказывай.

— Ночью. Позавчера. Я спал наверху, в гостевой. Рекс внизу, у входной двери, на коврике. Он всегда там спит когда вас нет. Часа в два, может, в три. Было темно. Я проснулся от звона. Стекло. И сразу — Рекс. Не залаял, а зарычал. Тяжело. Низко. Я раньше такого не слышал. А потом вопль, и еще один. И еще. И Рекс, снова, очень страшно.

Мирко говорил негромко, но глаза у него блестели, и руки, те самые руки с въевшимся машинным маслом, лежали на коленях, но пальцы двигались, как будто он заново проживал ту ночь.

— Я спустился. Тихо. Взял фонарь. В коридоре — Рекс. Стоит у двери в кладовую, и дверь открыта, а за ней окно выбито. Я посветил, а там, на подоконнике, — кровь. И на полу — стекло и кровь. И кусок ткани на раме, где осколок торчит. Рекс кого-то достал, мистер Фуллер. Прямо через окно. Тот лез внутрь, а Рекс его встретил.

— Ты их видел?

— Нет, сэр. Когда я спустился, их уже не было. Но я слышал, когда из дома выскочил, бежали по аллее. Двое. Один кричал. По-польски. Я их язык знаю достаточно

— Что кричал?

Мирко замялся, и по тому, как он замялся, я понял, что кричали что-то неприличное, и мальчик сомневается, можно ли это повторить.

— Ругался, сэр. Сильно. На собаку и на… — он сделал движение рукой, означавшее «ну, вы понимаете».

— Понимаю. А окно?

— Я утром вставил, — сказал Мирко спокойно, как о деле само собой разумеющемся. — У вас в подвале стёкла есть, нарезанные. Подобрал по размеру, замазку нашёл там же. Держится.

Я встал и пошёл посмотреть. Кладовая, первый этаж, у заднего крыльца. Стекло стояло ровно, замазка лежала аккуратно, и по тому, как она была положена — плотно, гладко, без пузырей, — было видно, что Мирко на Паккарде научился работать руками не только с моторами. На подоконнике ещё стояла банка: жестяная, фунтовая, с литографией по металлу — зелёное и чёрное, виньетка, крупные буквы Grandfather’s Putty и ниже, помельче, The Allentown Paint Mfg. Co., Allentown, Pa. «Дедушкина замазка.»

Я открыл банку, понюхал, честно сказать не знаю зачем, просто автоматически. Льняное масло и мел. Запах ударил в память так, как умеют ударить только запахи: не через голову, а через что-то более древнее, минуя сознание напрямую. Бабушкина квартира. Ленинград. Октябрь. На зиму всегда заклеивали окна: старую замазку отковыривали ножом, подгоняли стёкла, замазывали заново, потом поверх бумажные полоски на клейстере, чтобы не дуло. Весной полоски отдирали, замазку снимали, и окна открывались в балтийский ветер, и это означало, что зима кончилась. Каждый год. Каждую осень. Тот же запах. Тот же рецепт который не менялся с тех пор, как в елизаветинской Англии стекольщики начали вставлять стёкла в свинцовые рамы. Четыреста лет. Ни один повар не может похвастаться таким постоянством рецептуры.

А вот банка с литографией это уже двадцатый век. Рекламный ход: назови замазку «дедушкиной», поставь на банку виньетку, и домохозяйка в скобяной лавке выберет именно твою, а не конкурента, хотя внутри одно и то же, что и у конкурента, и что у стекольщика в тысяча шестьсот каком-нибудь году. Хорошая идея: простая штука, дешёвая, вечная, а назови красиво и продажи растут. Впрочем, бизнесмен сейчас был не к месту. К месту был агент, у которого позавчера выбили окно.

Я вернулся в гостиную.

Парень был не только наблюдательный, но и рукастый. Стекло вставил, кровь с пола вытер, осколки убрал и матери ничего не сказал, и это было правильно, хотя он сам не понимал насколько.

— Рекс их достал, значит, — сказал я утвердительно.

Мирко улыбнулся. У него была хорошая улыбка, не хвастливая, а довольная, как у механика, который увидел, что собранный им мотор работает.

— Достал, — сказал он. — Тот лез через окно, головой назад, а Рекс его за задницу, мистер Фуллер. Простите. Тот заорал, дёрнулся обратно и оставил на раме полштанины. А второй, видно, стоял снаружи и караулил. Оба побежали.

Он помолчал, наслаждаясь эффектом.

— А потом Рекс вернулся к двери, лёг на коврик и облизнулся. Я его проверил, на нём ни царапины, да и откуда они возьмутся. А на морде кровь. Чужая. Он с них, мистер Фуллер, как бы это сказать… — Мирко подбирал слово и подобрал: — Дань взял.

Он засмеялся. Тихо, но с удовольствием. Для Мирко история была простая и прекрасная: залезли воры, Рекс одного цапнул за задницу через окно, оба убежали, утром вставил стекло, конец. Собака — герой, хозяин вернулся, всё хорошо. Мирко было шестнадцать лет, он работал на заводе, жил одну неделю в чужом доме с огромным псом и справился, и пёс справился, и мир был прост и правилен: хорошие победили, плохие убежали, кровь на подоконнике — не его.

Я кивнул. Сказал «молодец Рекс». Похвалил Мирко, что спустился проверить. Попросил показать ткань — принёс: грубая шерсть, тёмная, дешёвая. Рабочие штаны, не пальто, не костюм. Спросил, не вызвал ли полицию. Мирко сказал, что нет, не стал: воры убежали, а полиция будет задавать вопросы, а он тут, в общем, не совсем официально живёт. Я кивнул ещё раз, потому что кивать было проще, чем объяснить шестнадцатилетнему сербскому парню, что история, которую он только что рассказал мне со смехом и гордостью, была совсем не такой простой и совсем не такой весёлой, как ему казалось.

Поляки. Ночью. В мой дом. Разбитое окно, рабочие штаны, польская ругань. Не грабители из хорошего района — те режут стекло, а не бьют, приходят в мягкой обуви и не кричат. Хэмтрамк.

Вопрос: откуда знали, что меня нет? Это что, получается у нас в бюро крыса? Или нет?