Кабинет генерального прокурора Соединённых Штатов располагался этажом выше, и разница между этажами была такая, как если бы я переехал из мэрии в офис губернатора: тот же казённый дух, те же коридоры, но всё чуть шире, чуть выше, чуть дороже. На полу вместо линолеума, я с удивлением узнал что эта пакость тут шикорно используется, лежал ковёр, на стенах вместо голых панелей висели портреты в золочёных рамах.
Впрочем, дело было не в ковре и не в портретах. Дело было в воздухе. У Гувера на этаже было сухо и прохладно, окна в коридоре приоткрыты, несмотря на октябрь, и ни одного табачного облака, хотя всё здание от первого этажа до чердака провоняло дымом. Я не сразу понял почему, а потом дошло: воздух у Гувера был не для людей, а для картотеки. Сухость, вентиляция, никакой сырости, никакой плесени на карточках. Человек, который начинал в Библиотеке Конгресса, знал, как хранить бумагу, и заботился о ней, судя по всему, больше, чем о комфорте подчинённых. Здесь, у Палмера, всё было наоборот. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, пропитанный табаком, одеколоном и чем-то неуловимо цветочным. Окна закрыты, и закрыты, судя по всему, давно: запах Палмера въелся в этот кабинет, как въедается запах хозяина в старое кресло. У Гувера воздух обслуживал картотеку. Здесь воздух обслуживал хозяина, и в этой разнице, если уж на то пошло, было всё, что нужно знать об обоих.
Помощник открыл дверь, и я вошёл.
Александр Митчелл Палмер встал из-за стола, обошёл его, не дожидаясь, пока я подойду и пожал мне руку двумя ладонями. Обеими, с накрытием, с лёгким, но ощутимым сжатием. Такой прям типичный жест человека который хочет показаться доброжелательным
Палмер именно такой Лицо у него было открытое, приятное, из тех лиц, которые хорошо смотрятся на трибуне и на предвыборном плакате: крупные правильные черты, высокий лоб, подбородок, который внушает доверие ровно до тех пор, пока не начинаешь думать, что именно тебе собираются продать. Ему было сорок семь, но выглядел он моложе, и видно было, что это не случайность, а работа: ухоженная кожа, аккуратные усы, костюм сшит не по мерке клерка, а по мерке человека, который знает, что его будут фотографировать. Одеколон, тот самый, который я уловил в коридоре, шёл от него, и теперь, вблизи, стало понятно, что одеколон дорогой. Долларов пять за флакон, не меньше, а это дневная зарплата рабочего на Dodge Main.
— Агент Фуллер! — сказал он голосом, который заполнил кабинет так, как голос хорошего актёра заполняет зал. — Наконец-то. Я ждал вас. Садитесь, прошу.
— Я читал ваш рапорт, — сказал Палмер, откидываясь в кресле с видом человека, который вот-вот произнесёт тост на банкете. — Блестящая работа. Блестящая! Но рапорт это рапорт. он ляжет на дно очередного ящика в картотеке нашего замечательного начальника отдела общей разведки и всё.
а сейчас нужно совсем другое! Страна нужэдается в героях. И я вижу перед собой героя, на которого дважды напали и который выступил самым настоящим карающим мечом правосудия! Так что расскажите мне, агент. Своими словами. Как это было.
— Расскажите мне, агент. Своими словами. Как это было.
Своими словами? Ну хорошо. Тем более что у Гувера я тоже рассказывал «своими словами», и разница была только в том, какие слова от меня ждали. Гувер ждал точности: хронологию, имена, перекрёстные связи. Палмер ждал другого. Палмер ждал историю, которую можно пересказать газетчику, а газетчик — читателю, а читатель — соседу за ужином.
И я дал ему эту историю. Не с рейда — с самого начала. С бара.
— Первое нападение произошло ещё до операции, сэр, — сказал я. — Бар на Вудворд-авеню, вечер. Я находился в заведении, когда из проезжающего автомобиля в окно бросили динамитную шашку с бикфордовым шнуром.
— Динамитную шашку, — повторил Палмер. — В бар.
— Так точно, сэр. Я успел среагировать, вышел на улицу с оружием и открыл огонь по автомобилю. Двое нападавших убиты.
Палмер подался вперёд. До этого он слушал, откинувшись в кресле, с видом человека, который ждёт чего-то достойного внимания, и дождался. Глаза стали другие, живые.
— Динамитная шашка, — повторил он ещё раз, и я видел, как он примеряет слова: к заголовку, к трибуне, к фразе перед залом. — Через окно. В заведение, где находился федеральный агент.
Строго говоря, шашку бросили не в федерального агента, а в бар, где случайно оказался и я, и ещё десяток человек, и вся история началась из-за драки, к которой я не имел никакого отношения. Но поправлять генерального прокурора мне не хотелось, тем более что версия с федеральным агентом нравилась ему больше, чем версия с пьяной дракой ирландца, а мне не мешала.
— Вы были ранены? — спросил Палмер.
— Нет, сэр.
— А нападавшие, это те самые? Красные?
— Связаны с радикальными элементами из Хэмтрамка, сэр, — сказал я, потому что это было достаточно близко к правде, чтобы не считаться ложью, и достаточно далеко от правды, чтобы устроить Палмера.
Палмер кивнул. Он устроился.
— Продолжайте, — сказал он. — Что было дальше?
— Дальше было второе нападение, сэр. Вооружённая засада у больницы Святой Марии. Трое с пистолетами. Ждали во дворе.
— У больницы, — сказал Палмер. Другая интонация: не удивление, а вкус. Так повторяют слово, которое уже видят в газетном заголовке. — То есть это была не случайность. Они охотились за вами.
— Так точно, сэр. Засада была подготовленной. Двое убиты, один задержан.
— Четверо убитых, — сказал Палмер, и я видел, что он считает, складывает, строит. — За два эпизода. До начала операции.
— Так точно, сэр.
Палмер покачал головой. Восхищение на его лице было настоящим, хотя бы отчасти, потому что для политика моя история была подарком: живой агент, на которого охотились, который стрелял и выжил, и который сидит сейчас перед ним в чистом костюме с папкой на коленях. Но это была ещё не кульминация. Кульминация была впереди.
— А потом рейд, — сказал я. — Клуб «Сокол», Хэмтрамк. Ночная операция. Тридцать шесть задержанных. В подвале за фальшивой стеной обнаружены шесть динамитных шашек, два детонатора, два заряженных револьвера и три ящика подрывной литературы.
— Шесть шашек, — повторил Палмер. Он поднял указательный палец, как ставят закладку в книге. — Шесть динамитных шашек в подвале.
— И при задержании, сэр, тоже был оприменено оружие. Один из задержанных ранен.
— Да, я уже знаю. Оказание сопротивления. Полиция Детройта всё сделала правильно. Это очевидно. Как еще поступать с радикалами
Вот оно. Войцеховский. Шестидесятидвухлетний мастер-инструментальщик, который стоял лицом к стене с поднятыми руками, когда Грэнтэм выстрелил ему в плечо сзади. Я посмотрел на Палмера и увидел, что он не спрашивает подробностей, потому что подробности ему не нужны. Безоружный старик с простреленным плечом это проблема. Вооружённый радикал, которого пришлось остановить при исполнениинапротив аргумент, политический актив, можно даже сказать. Версия Грэнтэма уже стала версией Палмера, потому что версия Грэнтэма была удобной.
Палмер не задержался на этом ни секунды. Он уже считал, уже складывал, уже строил речь.
— Динамитная шашка в бар, — говорил он, загибая пальцы. — Засада у больницы. Четверо убитых нападавших. Вооружённое сопротивление при задержании. Шесть шашек в подвале. Три ящика литературы. — Он посмотрел на меня. — Агент Фуллер, это не рейд. Это война. И мы её выигрываем.
«Мы», подумал я. Палмер, который сидел в Вашингтоне и не слышал ни одного выстрела. Мы.
— И вы всё ещё в строю, — добавил он.
— Так точно, сэр.
— Знаете, агент Фуллер, — сказал он, остановившись у книжного шкафа и повернувшись ко мне вполоборота, — этим летом мне в дом подложили бомбу. В мой дом, в Вашингтоне, на R Street. Я с семьёй чудом остался жив. Бомбист разнёс себе голову на моём крыльце, и его останки мы находили потом по всей улице: на кустах, на заборе, на тротуаре через дорогу. Жена чуть не сошла с ума. Дочь не спала неделю.
Он помолчал. Голос, который секунду назад был ораторским, стал тише, и на мгновение мне показалось, что я вижу не политика, а человека, которого действительно напугали. Но только на мгновение, потому что Палмер уже повернулся ко мне лицом, и в глазах у него стояло не воспоминание, а тезис. Бомба была не травмой, а аргументом. Он её использовал.
— Вот почему-то, что вы сделали в Детройте, так важно, — продолжил он, и голос снова заполнил кабинет. — Каждый арест, каждая конфискованная шашка динамита,— это один шаг к тому, чтобы ни в один американский дом больше не подложили бомбу. Вы понимаете, о чём я?
— Конечно, сэр, — сказал я.
Что тут ещё скажешь. Человеку в дом действительно подложили бомбу, и этого я у него не отнимал. Но то, как он переложил личную трагедию на конвейер государственной политики, вызывало то знакомое ощущение, которое я испытывал, слушая предвыборные ролики в своей прошлой жизни: всё вроде правда, и бомба правда, и страх правда, а результат фальшивый насквозь.
Палмер сел обратно, удовлетворённый моей реакцией, и перешёл к тому, что его интересовало на самом деле:
— Какие газеты написали о рейде?
— Detroit Free Press, Detroit News, Detroit Times, — перечислил я. — Free Press дала заголовок на первую полосу. Остальные подхватили.
— Хорошо. Очень хорошо. А фотографии? Фотографии задержанных были?
— Были, сэр. Полицейские фотографы работали на месте.
— Замечательно, — сказал он, и я видел, что он не просто доволен, а доволен конкретно, предметно, как доволен бухгалтер, который свёл дебет с кредитом. Фотографии, газетные заголовки, цифры. Тридцать шесть арестованных, шесть шашек, три ящика. Материал для выступления. Материал для интервью. Материал для карьеры, если уж на то пошло, хотя последнее он, само собой, произнести не мог, а я делал вид, что не думаю.
К слову, ни разу за весь разговор Палмер не спросил ни о том, почему именно эти тридцать два человека оказались в списке, ни о Войцеховском, ни о Грэнтэме, ни о Ford, ни о Дирборне. Ничего, что требовало бы думать. Только то, что требовало показывать. Кокс, дорогой мой Кокс, лежавший сейчас дома с температурой и голосом умирающего лебедя, был прав на все сто процентов: Палмеру нужны только лозунги.
И тут Палмер сказал:
— Вы из Детройта поездом, агент Фуллер?
— Так точно, сэр.
— Значит, вы, возможно, пересеклись с одним… субъектом, который тоже приехал из Детройта. И который добивается встречи с моим секретарём, чтобы рассказать мне, что рейд в Хэмтрамке не борьба с красными, а промышленный саботаж. — Палмер произнёс слово «саботаж» с лёгкой брезгливостью, как произносят слово, которое уже успело надоесть. — Якобы кто-то использовал Бюро расследований для устранения неудобных рабочих. Чушь, конечно. Полнейшая! Вам приходилось слышать что-то подобное?
Он спросил между делом, как будто интересовался погодой. Но глаза не были между делом: глаза ждали ответа.
— Нет, сэр! Да и зачем мне какие-то там сплетни и слухи? Слухи — это дело почтенных матерей наших матерей, а не нас, людей дела. Нас волнует только динамит. А динамит — это динамит.
Само собой, я сказал это намеренно. По Палмеру было видно, что он не тот человек, который реально будет заниматься делами в Детройте, той самой корпоративной войной, которую устроил Форд, а я практически уверен, что дело обстоит именно так. А раз так, то надо здесь, в этом кабинете, поставить себя именно так.
— Именно, — сказал Палмер, и улыбка вернулась на его лицо, как возвращается свет, когда кто-то включает лампу. — Динамит — это динамит. Хорошо сказано, агент. Очень хорошо.
Я смотрел на него и думал о том, что Палмер прекрасно знал, о каком «субъекте» говорит: Додж — не тот человек, которого не замечают, и его фамилия стоит на половине автомобилей в Мичигане. Палмер знал, кто он, знал, что он приехал, и знал, чего он хочет. И принял решение не слушать. Не потому что Додж неправ, а потому что правота Доджа мешала. Она не помещалась в лозунг.
— Превосходно, — сказал Палмер, меняя тему с той же лёгкостью, с какой фокусник убирает карту в рукав. Он подался вперёд и положил обе ладони на стол. — Агент Фуллер, я хочу вас кое о чём попросить. Здесь, в приёмной, ждёт корреспондент Washington Post. Я дам ему интервью о детройтской операции. И я хотел бы, чтобы вы были рядом. Живое свидетельство, голос с передовой. Фотография героя рядом с генеральным прокурором — это сильный образ. Сильный и правильный.
Он сказал «правильный» с тем особенным нажимом, с которым люди говорят слово «правильный», когда имеют в виду «выгодный».
— Сэр, — сказал я с тем выражением почтительного сожаления, — я буду рад дать интервью. Но фотографию, если позволите, я бы попросил не делать.
Палмер поднял брови. Не резко, а плавно, с тем актёрским контролем, который выдавал привычку к публичным выступлениям.
— Моё лицо, сэр, уже попало в детройтские газеты после перестрелки в Хэмтрамке, — продолжил я. — То чт оя местная известность это полбеды, с ней можно работать. Но если фотография выйдет на федеральном уровне, в Washington Post, я стану узнаваемым для каждого радикала в стране. А агент, которого знают в лицо это агент, который больше не может работать в поле.
Пауза. Палмер смотрел на меня, и я видел, как за приятным фасадом его лица работает калькулятор. Не такой быстрый, как у Гувера, но вполне исправный. Через несколько секунд калькулятор выдал результат, и Палмер улыбнулся.
— Вы правы, — сказал он. — И это делает вам честь, агент Фуллер. Скромность и профессионализм. Именно такие люди служат в моём ведомстве.
«В моём ведомстве.» Я отметил. Бюро расследований — его ведомство. Гувер, видимо, тоже его человек. И я, стало быть, тоже его агент.Интересно.
— Хорошо, — продолжил он. — Интервью без фотографии. Вы скажете несколько слов, коротко, по-солдатски. Мистер Линч из Post будет доволен.
Мистер Линч из Washington Post оказался невысоким лысеющим человеком лет сорока с блокнотом, двумя остро заточенными карандашами и тем голодным выражением глаз, которое бывает у журналистов, когда им дают доступ к живому источнику. Его привели в кабинет, он пожал руку Палмеру, кивнул мне, сел на стул у стены и раскрыл блокнот с такой скоростью, как будто боялся, что источник передумает.
Палмер говорил. Я слушал. Тем более что слушать было поучительно: Палмер говорил так, как говорят люди, рождённые для трибуны, каждая фраза закруглена, каждый тезис подан с нарастанием и ударением в конце, и в каждом абзаце его речи присутствовали слова «Америка», «угроза», «закон» и «порядок» примерно в равных пропорциях. Он ни разу не сбился, ни разу не запнулся, ни разу не сказал «э-э» или «ну», и, если бы я не сидел рядом с ним в кресле, а смотрел по телевизору из своей тольяттинской квартиры, я бы, пожалуй, переключил на другой канал минуте на третьей. Но телевизора здесь не было, пульта тоже, и приходилось сидеть.
— Агент Фуллер, — повернулся ко мне Линч, когда Палмер сделал паузу, чтобы набрать воздуха для следующего тезиса. — Каково это, найти динамит в подвале?
— Неприятно, — сказал я.
Линч подождал продолжения. Продолжения не последовало.
— Вы можете рассказать подробнее? — спросил он. — Читателям интересны детали.
— Шесть динамитных шашек за фальшивой стеной, — сказал я. — Два детонатора. Оружие.
— Этого достаточно, чтобы взорвать жилой дом, — Палмер тут же вставил свои пять копеек
Всё шло именно так, как должно было идти: генеральный прокурор давал масштаб, трибун популист в его лице же сгущал краску и кидался нарративными образами, а скромный агент давал конкретику. Палмер произносил «красная угроза» и «рука Москвы», а я произносил «шесть шашек» и «два детонатора». Дуэт, бляха муха, Пат и Паташон, чтоб их!
Минут через двадцать Линч закрыл блокнот, поблагодарил, пожал руки обоим и ушёл. Палмер проводил его до двери с тем сердечным радушием, с которым провожают человека, несущего твою рекламу, и повернулся ко мне.
— Спасибо, агент Фуллер. Вы были безупречны. — Рукопожатие, снова двумя руками. — Передайте Баркеру: Вашингтон доволен. Мы ждём результатов по всей стране, и Детройт показал пример.
Я поблагодарил, взял портфель и вышел.
Приёмная генерального прокурора была просторнее, чем весь кабинет Гувера: диван, два кресла, журнальный столик с газетами, секретарь за конторкой у двери. Я прошёл три шага к выходу и остановился, потому что с дивана поднялся Додж.
Не один. Рядом с ним сидели двое мужчин, такие прям характерные. Охраннички, скорее всего из конторы типа пинкертоновской или что-то подобное. Сейчас именно частные детективы чаще всего работают частными же охранниками.
Додж посмотрел на меня. Я посмотрел на Доджа. Он был в том же тёмном пальто, что и в поезде, и вид у него был такой, как будто он не спал, а если спал, то плохо, и не завтракал, а если завтракал, то виски. Глаза красные, подбородок тяжёлый, но в глазах, за усталостью, стояла та же упрямая злость, что и вчера вечером в вагоне-ресторане. Человек, который приехал драться и собирался драться, и вся усталость мира не могла его от этого отвлечь.
— Фуллер, — сказал он. Не вопрос, не приветствие. Констатация. Он меня узнал.
— Мистер Додж, — ответил я.
Мы стояли друг напротив друга, я с папкой, он с телохранителями, и оба понимали: я выхожу оттуда, куда он заходит. Додж посмотрел на дверь кабинета Палмера, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде горькой усмешки.
— Ну что, — сказал он негромко, — этот петух Палмер накормил вас своими лозунгами? Готовы дальше кошмарить моих лучших людей Фуллер?
Я не ответил. Не потому что нечего было, а потому что в приёмной генерального прокурора, при секретаре и двух пинкертоновцах, отвечать на такие вопросы не стоило.
Додж понял. Усмехнулся. Полез во внутренний карман пальто, достал визитную карточку и протянул мне.
— На всякий случай, Фуллер. — Голос тяжёлый, негромкий. — Когда ваш сраный запал кончится, а вопросы останутся. если останутся.
Я взял карточку. Плотный картон, тиснённые буквы: John F. Dodge, Dodge Brothers Motor Car Company, Detroit, Michigan. Ниже — адрес, телефон, телеграфный адрес.
— Благодарю, сэр, — сказал я.
Додж кивнул, повернулся и пошёл к двери кабинета. Охрана двинулась за ним.
Дверь кабинета Палмера открылась. Секретарь произнёс:
— Мистер Додж? Генеральный прокурор готов вас принять.
Додж вошёл, не оглянувшись. Дверь закрылась.
И зачем я спрашивается попёрся в этот Вашингтон? На самом деле толку от всего этого ноль целых хрен десятых. Ну поручкался с Гувером, ладно. ну посмотрел на Палмера, чтоб ему провалиться. И всё же! Пустая трата времени!
Хотя, если вспомнить о Кэтрин Морган то нет, всё-таки не пустая. И дело не в ней, хотя надо признать мисс Морган очень даже ничего как мордально так и всем что ниже. Дело в её папаше. Судья и правда может пригодиться.
Но ладно, судья Морган в Детройте и мне пора возвращаться туда же. И найти Ковальского. Если Палмеру тёрки Доджа с Фордом не интересно то мне напротив. Ещё как!