Телефон нашёлся в аптеке на углу Четырнадцатой и Эф-стрит. Я заплатил пять центов за звонок, назвал номер, дождался соединения и попросил приёмную мистера Гувера. Секретарь ответил через минуту. Я представился, извинился за задержку и сказал, что буду через сорок минут. Секретарь выдержал паузу — ровно такую, какую выдерживают люди, привыкшие к тому, что их начальник не одобряет опозданий, — и сказал, что мистер Гувер ожидает.

Потом я вернулся к Лафайет-сквер. Площадь уже опустела: ни легионеров, ни суфражисток, ни полицейских. Только мокрая трава, истоптанная земля и обломки плакатов, которые дождь прибивал к газону. Портфель лежал под скамейкой, куда его, по всей видимости, задвинуло ногами толпы. Я подобрал его, проверил содержимое: папка с рапортом на месте, блокнот на месте, ничего не пропало. Повезло, впрочем, только потому, что для случайного прохожего портфель в траве под скамейкой — это просто портфель в траве под скамейкой, а не секретные материалы федерального агента.

Зря меня потянуло на рыцарство. Час потерян, нервы потрёпаны, костюм стоил двадцать четыре с половиной доллара, и теперь я шёл по Вермонт-авеню быстрым шагом, злой на себя, на Кэтрин Морган, на легионеров, на полицию и в особенности на того прохожего, который посоветовал мне идти через сквер.

* * *

Министерство юстиции Соединённых Штатов Америки размещалось в переделанном особняке на углу Кей-стрит и Вермонт-авеню, и выглядело оно именно так, как выглядит учреждение, которое вселилось куда-то временно, да так и осталось. Ни мрамора, ни колоннады, ни орлов с латинскими надписями, а просто большой жилой дом с казёнными табличками на дверях. Через пятнадцать лет им построят настоящее здание, со скульптурами и залами, но это потом, а пока империя обходилась тем, что было.

Внутри пахло бумагой, табачным дымом и конторским клеем. Я мог бы закрыть глаза и оказаться в любом российском присутственном месте года этак девяносто пятого: те же коридоры, те же двери с табличками, и те же люди, пусть и в другой одежде,, что несут стопки папок из одного кабинета в другой. Чиновничья порода не меняется ни с географией, ни со временем.

На первом этаже меня встретил клерк, проверил документы, позвонил по внутреннему телефону и попросил подождать. Я сел на деревянную скамью у стены, и, пока ждал, успел подумать, что опоздание на час с лишним к человеку, который каталогизирует людей как библиотечные книги, это, мягко говоря, не лучшее начало знакомства. Впрочем, опоздание было не из тех, которые можно было предотвратить, и если Гувер спросит, то я расскажу как было. Врать смысла не имело: полицейский записал мою фамилию и номер удостоверения, и через два дня эта запись окажется в одном из тех ящиков где и храняться бесчисленные карточки

Минут через десять за мной спустился молодой человек в костюме, который сидел на нём так, как костюм сидит на людях, купивших его на первую зарплату: чуть великоват в плечах, чуть короток в рукавах, но отглажен до хруста. Он представился помощником мистера Гувера, к слову не назвав собственной фамилии, что само по себе было показательно, и повёл меня наверх по лестнице, на второй этаж, в правое крыло.

Коридор второго этажа был уже, чем внизу, и теснее, потому что вдоль стен стояли картотечные шкафы. Дубовые, с латунными ручками на каждом ящике, выстроившиеся в ряд, как солдаты на плацу. Их было много, очень много, если учесть, что отделу, который они обслуживали, было от роду два месяца. Я не стал считать, но глазомер подсказал: тысячи карточек, может быть, десятки тысяч, а может быть, и сто тысяч, потому что Гувер начал собирать их задолго до того, как получил собственный кабинет. ТАк вот ты какая великая паутина великого паука. Пока что её части хранятся вот так, открыто. Но скоро под неё будут построены отдельные хранилища, очень защищенные хранилища.

Помощник остановился у двери в конце коридора. Табличка: J. E. Hoover, Chief, General Intelligence Division. Постучал, открыл.

— Агент Фуллер из Детройта, сэр.

Из-за двери ответил ровный, негромкий голос:

— Пусть войдёт.

Я поправил галстук, перехватил портфель и вошёл в кабинет человека, о котором в моём времени написаны сотни книг, сняты десятки фильмов и которого половина Америки считает величайшим борцом с преступностью, а другая половина — величайшим преступником в истории американской бюрократии.

* * *

Кабинет был маленький. Не тесный, а именно маленький — ровно такого размера, чтобы в нём помещались стол, два стула, шкаф и человек за столом, и чтобы ничего лишнего не оставалось. Ни картин на стенах, ни портрета президента, ни календаря. Стол — чистый: перо, чернильница, одна тонкая папка. Одна. Я это отметил и убрал в память, потому что где-то в этом здании наверняка лежала и толстая.

Гувер встал мне навстречу. Двадцать четыре года. Лицо круглое, чисто выбритое, с тяжёлым подбородком, который через тридцать лет станет знаменитым бульдожьим подбородком с десятков карикатур, но пока — просто молодое лицо, и если бы не глаза, я бы принял его за очередного амбициозного выпускника юридической школы, каких в Вашингтоне пруд пруди. Глаза были другие. Тёмные, неподвижные, с тем выражением постоянной внимательности, которое бывает у людей, привыкших читать быстрее, чем собеседник говорит. Я видел такие глаза в девяностые, у людей, которые не кричали и не размахивали стволами, а тихо сидели в углу и запоминали всё, пока остальные кричали и размахивали. Эти люди обычно переживали всех.

Костюм — тёмно-синий, отглаженный так, что складки на брюках можно было использовать вместо линейки. Галстук — в тон, завязан безупречно. Притом галстук узкий, модный. Не консервативная бабочка а именно этот фасонистый аксессуар, немного странный для бухгалтера.

Модный педант, ну надо же. Даже удивительно..

— Садитесь, агент Фуллер.

Я сел. Положил портфель у ног. Гувер сел тоже, сложил руки на столе и посмотрел на меня тем же ровным, невыразительным взглядом, каким, вероятно, смотрел на всех, кто входил в этот кабинет. Потом сказал:

— Агент Фуллер, вы опоздали на… — Гувер бросил быстрый взгляд на висящие над входом часы. — Один час тридцать шесть минут. Насколько я понимаю, ваш поезд из Детройта пришёл в девять утра по восточному времени. Потрудитесь объяснить, из-за чего в ваш первый же вызов в Вашингтон вы допустили такое вопиющее пренебрежение правилами. Итак, агент Фуллер, я жду.

Ну надо же, какой чёрствый сухарь. Хотя чего я удивляюсь — бухгалтер как раз и должен быть таким, так что ничего необычного. Что ж, удар, а это именно удар, мистер Гувер нанёс. Время контратаковать.

— Да, вы правы, сэр. Я действительно опоздал. Не буду этого отрицать. Зато успел ознакомиться с политическим ландшафтом Вашингтона и округа Колумбия.

Политическим ландшафтом, ни больше ни меньше, подумал я, и эта моя реплика достигла цели. До этого невозмутимый Гувер с удивлением посмотрел на меня, и его невыразительные брови выстроились домиком. Впрочем, с мимикой у будущего директора ФБР было всё в порядке, хоть в театре играй на детских утренниках.

— Потрудитесь объяснить, — сказал он.

— Я шёл пешком мимо Лафайет-сквер, сэр. Вы же наверняка знаете, что сегодня там были манифестации «Американского легиона» и National Woman’s Party. Вот как раз я и оказался между этими двумя активными политическими силами нашей с вами столицы. Между ветеранами из Легиона и суфражистками.

— Это не повод опаздывать на один час тридцать шесть минут.

— Да, сэр, вы совершенно правы. Но в толпе оказалась моя знакомая. И не просто в толпе, а в достаточно уязвимом положении. Я не счёл возможным пройти мимо. Пришлось вмешаться.

— Знакомая? — удивился Гувер. — Агент Фуллер, вы хотите сказать, что федеральный агент, прибывший в Вашингтон по персональному вызову начальника Отдела общей разведки Бюро расследований., спас от американских героев, от ветеранов — какую-то суфражистку? Мистер Фуллер, — он постучал пальцем по невзрачной папке светло-коричневого картона, лежащей перед ним, — по вашему личному делу нельзя было сделать вывод, что вы способны на такие глупости. Я уж и не говорю, что федеральный агент, имеющий какие-либо дела с суфражисткой, — это нонсенс. Конечно, отношения мужчины и женщины — это нормально и правильно, но, мистер Фуллер, что, в Детройте мало юбок?

Ну надо же, какие намёки кидает этот сухарь. Никогда бы не подумал. А впрочем, секс — это тот самый крючок, за который в будущем всемогущий паук Гувер будет очень крепко цеплять сильных мира сего, начиная от бизнесменов и заканчивая сенаторами и премьер-министрами. Ничего удивительного, что уже сейчас он уцепился за это.

— Понимаю причины вашего недоумения, сэр. Но смею вас заверить, что здесь ваша служба дала маху. Это не просто какая-то суфражистка, не просто эмансипированная вертихвостка, за которой начал волочиться вернувшийся из армии молодой дурачок. Нет. Это дочка судьи Моргана, мисс Кэтрин Морган. Наверняка у вас есть информация о судье Моргане, он очень влиятельный человек в Детройте. Я счёл возможным вмешаться и помочь мисс Морган как раз из-за этого. Да, у судьи Моргана, человека патриотичных и консервативных взглядов, дочь выросла с несколько иными политическими убеждениями. Но узы крови в нашем обществе священны и сильнее любых политических разногласий. Так что сейчас судья Морган в некотором роде мне обязан. Мисс Морган — не тот человек, который будет молчать о произошедшем. Естественно, она всё подаст со своих позиций. Но в любом случае информация о том, что агент Бюро расследований Роберт Фуллер помог дочке мистера Моргана, дойдёт до его ушей. А учитывая то, чем нам предстоит заниматься уже в следующем году, иметь в кармане федерального судью, который обязан мне лично…

— Это очень и очень сильный аргумент, — задумчиво проговорил Гувер.

Он выдвинул ящик стола, достал чистую карточку из аккуратной стопки и взял перо. И принялся писать — неторопливо, со вкусом, мелкими значками, которые я не сразу опознал. Стенография. Не обычный английский, а стенографические значки, быстрые и компактные, которые мог прочесть только он сам. Потом аккуратно положил перо, убрал карточку в ящик и нажал скрытую кнопку, которая, очевидно, была прикреплена к столешнице снизу. Раздался пронзительный электрический звонок, и тут же сбоку открылась дверь, откуда появился совершенно невзрачный человек. Этакий типичный книжный червь, бухгалтерский сухарь. Видимо, Гувер их особенно привечает, что, в принципе, тоже объяснимо.

— Сэр, чем могу служить? — сказал этот человек.

— Мистер Райли, — не оборачиваясь, кинул Гувер. — Карточку на судью Моргана. Детройт. И проверьте, есть ли отдельная на мисс Кэтрин Морган. Участницу National Woman’s Party.

— Да, сэр. Сию минуту, — ответил мистер Райли и исчез так же быстро, как появился.

— Мистер Фуллер, пока мы ждём запрошенную мной информацию, потрудитесь объясниться. Вы сказали: «учитывая то, чем нам предстоит заниматься в следующем году, иметь в кармане федерального судью, который обязан мне лично». Что вы имели в виду? Вы думаете, что рейды, инициированные господином генеральным прокурором, займут у нас целый год?

— Нет, сэр, ни в коем случае, — тут же ответил я. — Я более чем уверен, что мы очень быстро и качественно справимся с красной паникой и купируем её до статистически неважных значений. Я имел в виду другое.

— А что именно, мистер Фуллер?

— При всём уважении, сэр, я считаю, что введение сухого закона — огромная ошибка. Нас ждёт рост преступности, как обычной, так и организованной. Вся страна и Детройт вместе с ней буквально захлебнётся в подпольном виски, роме, джине, водке и прочих напитках. Благими намерениями выстлана дорога в ад, сэр. И вот в этот ад как раз и превратятся улицы наших городов. Полиция, а вместе с ней и федеральные агентства, будут гоняться за ублюдками на машинах, забитых алкоголем. Мы будем стрелять в них, они будут стрелять в нас. Автомобильные погони, случайные жертвы. Подпольные бары с танцовщицами, проститутками и наркоманами. Фокстрот, танцы — в общем, весело будет, сэр. Именно это я имел в виду. Не политику, а самый обыкновенный бандитизм. Всем будет не до политических активистов, провокаторов, коммунистов, социалистов. Да вообще не до чего.

— Это интересное мнение, мистер Фуллер. И я бы не сказал, что оно маргинально, такие голоса звучат в Вашингтоне. Но вы слишком пессимистичны. Я не думаю, что размах и масштаб проблемы будут именно такими.

— Буду рад ошибиться, сэр, — ответил я. — Но армия, Франция и Россия сделали меня реалистом. Вернее, даже скорее пессимистом. Так что я сразу готовлюсь к худшему.

— В чём-то разумный подход, мистер Фуллер. Тут вам не откажешь в логике, — ответил Гувер. — Кстати, о России. Скажите, по вашему мнению, насколько оправданы наши усилия по, как вы выразились, купированию красной паники? Я хочу услышать мнение человека, который держал коммунистов в перекрестье прицела. Что вы скажете?

— Я хочу сказать, сэр, что революция в России стала возможной исключительно из-за того, что там совпало несколько факторов. И общее состояние дел в стране и в народе, плюс импотенция власти. Без одного из этих двух ингредиентов никакой революции там бы не получилось. И здесь она невозможна. Так что очень скоро, тем более после рейдов, от этой красной паники не останется и следа.

В это время так же бесшумно появился помощник Гувера с двумя папками. Ага, значит очаровательная мисс Морган тоже у него на крючке.

С отсутсвующим видом Гувер прочитал содержимое папок а потом вернулся ко мне:

— Что ж, хорошо, мистер Фуллер. Сквер мы закончили. Перейдём к более насущным делам. Доложите по операции «Хэмтрамк».

* * *

Я доложил. Сухо, по тезисам, как готовил в поезде. «Гуверу только точность», и я был точен. Хронология: информация о ячейке, подготовка, рейд, задержание. Состав задержанных: тридцать шесть человек, из них тридцать два по списку Ковальского, четверо посторонних. Вещественные доказательства: шесть динамитных шашек, два детонатора, два заряженных револьвера, три ящика литературы. Статус: расследование продолжается, основная масса задержанных ожидает решения о депортации.

Гувер слушал. Не кивал, не перебивал, не записывал. Руки лежали на столе, сложенные одна на другую. Глаза не отрывались от моего лица. Я говорил минут семь или восемь, и за всё это время он не шевельнулся ни разу.

Когда я закончил, он помолчал. Три секунды, четыре. Потом открыл свою тонкую папку, перелистнул два листа и сказал:

— В вашем рапорте о задержанном Войцеховском вы пишете, что пострадавший не имел при себе оружия, не оказывал сопротивления и был ранен выстрелом, произведённым без предупреждения. Так?

Он не посмотрел в папку, когда говорил. Он посмотрел на меня. Папка была открыта для вида, а слова он помнил наизусть.

— Так, сэр, — сказал я.

— Рапорт офицера Грэнтэма утверждает обратное. Попытка сопротивления, вынужденное применение оружия.

Пауза. Тишина в кабинете была такая, что я слышал, как в коридоре стучит пишущая машинка.

— Я описал то, что видел, сэр, — сказал я, потому что отступать было некуда: рапорт уже лежал в этой папке, переиграть ничего не получилось бы, даже если бы я захотел. — Войцеховскому шестьдесят два года. Он стоял лицом к стене с поднятыми руками. Выстрел был произведён в плечо сзади.

Гувер смотрел на меня. Ни одобрения, ни осуждения. Как смотрит человек, который проверяет показание прибора и убеждается, что стрелка стоит там, где ожидалось.

— Хорошо, — сказал он и перевернул страницу. — Состав задержанных. Тридцать два человека из записной книжки Ковальского. Вы обратили внимание на что-нибудь в этом списке?

Вот оно. Тот самый вопрос, которого я ждал и опасался. Не потому что не знал ответа, а потому что вопрос был сформулирован так, что отвечать «нет» было нельзя. Гувер не спросил «расскажите про список». Он спросил «вы обратили внимание», а это означало, что он уже знал. Или знал, что я должен знать. Или проверял, достаточно ли я умён, чтобы заметить. Любой вариант означал одно: врать бессмысленно.

— Все тридцать два — квалифицированные специалисты, сэр, — сказал я. — Ни одного разнорабочего. Инструментальщики, модельщики, литейщики, старшие механики. Люди, которых заменить сложно.

Тишина. Гувер слушал. Не кивнул, не записал, не изменился в лице. Просто слушал, и в этом молчании я не мог разобрать ничего: ни удивления, ни подтверждения, ни проверки. Лицо библиотекаря, который выслушал название книги и решает, на какую полку её поставить.

— Ковальский, — сказал он через несколько секунд. — Где он сейчас?

— Исчез за два дня до рейда, сэр. Местонахождение неизвестно.

— Исчез, — повторил Гувер. Не спросил — повторил, как будто пробовал слово на вкус. — Или ушёл?

Пауза. Он ждал. И я понял, что это был не вопрос о Ковальском, а вопрос обо мне. Гувер хотел знать, понимаю ли я разницу. Исчез — жертва обстоятельств, испугался, убежал. Ушёл — выполнил задание и отступил. Между этими двумя словами лежала пропасть, и Гувер предлагал мне через неё перешагнуть.

— Судя по обстоятельствам, скорее ушёл, сэр, — сказал я, взвешивая каждое слово.

Гувер ничего не сказал. Перелистнул страницу, хотя я был уверен, что в его тонкой папке не осталось страниц, которые стоило листать.

— Где работал Ковальский до Dodge Main?

— Ford Motor Company, сэр. Завод в Хайленд-Парке. Уволился весной.

— Ford Motor Company, — повторил он. Тем же ровным голосом, без нажима, без паузы. И перешёл к следующему вопросу, как будто ответ не значил ровным счётом ничего. Но я заметил — или мне показалось, что заметил, потому что с Гувером невозможно было понять наверняка, — что пальцы его правой руки, лежавшие на папке, чуть сдвинулись. На миллиметр, не больше. Как будто хотел записать и удержался.

— Офицер Грэнтэм, который произвёл выстрел, — сказал Гувер. — Он не из Детройта.

— Нет, сэр. Полиция Дирборна. Придан к операции по запросу Баркера.

— Дирборн, — сказал Гувер. — Понятно.

И всё. Ни комментариев, ни выводов. Он закрыл папку, тонкую, в которой было, может быть, пять листов, а может быть, и три, но которая вместила всё, что ему было нужно. Я видел, что разговор окончен, хотя формального сигнала не было — просто что-то изменилось в воздухе, как меняется давление перед грозой, только наоборот: давление упало, напряжение ушло, и кабинет снова стал просто маленькой комнатой с чистым столом.

Гувер встал. Я тоже.

— Бюро ценит точность, агент Фуллер, — сказал он и протянул руку. Рукопожатие — такое же, как в начале: крепкое, сухое, ровно на полсекунды длиннее. — Вы написали хороший рапорт. Оба рапорта.

Оба. Я не спросил, какие именно, потому что и так знал: официальный и тот, неудобный, про Войцеховского. Гувер дал мне понять, что читал оба, запомнил оба и оценил оба. Что из этого следовало, я не понимал. Похвала? Предупреждение? Каталогизация? Интонация была одна и та же, и выудить из неё ответ не получилось бы при всём желании.

— Благодарю, сэр, — сказал я.

— Генеральный прокурор хотел бы видеть вас сегодня, — добавил Гувер, уже глядя не на меня, а на папку, которую убирал в ящик стола. — Мой помощник проводит. Генеральный прокурор ценит живые свидетельства.

Живые свидетельства. Лозунги, а не точность. Он не сказал этого, но я услышал.

Я кивнул, взял портфель и вышел.