То, что вместо того чтобы сразу кинуться на меня, легионер заговорил, было хорошо. Всё-таки доставать пистолет и стрелять мне не хотелось, а кулаками против дюжины, да ещё и когда за спиной той дюжины стоят десятки их товарищей, — тоже так себе идея. Стрелять, впрочем, тоже не самый хороший выход, но что делать. Так что да, то, что он заговорил, давало мне шансы.

— Успокойся, солдат, — сказал я.

На его куртке я видел нашивку дивизии и крест за заслуги. Не нужно было быть гением, чтобы понимать, что этот парень мог получить его только в одном месте.

— Мёз-Аргонн? — спросил я, глядя ему строго в лицо. — Двадцать шестая дивизия, верно?

— Верно, — с какой-то злобой процедил он. — Yankee Division. А тебе что за дело, урод?

— А я из тридцать второй. Красные стрелы. Мичиган.

— Тридцать вторая? — оживился легионер. — Я вас помню, вы рядом с нами были.

— Да, солдат, были, всё верно. У меня за Францию крест, а «Пурпурное сердце» я в России получил.

— В России? — Он посмотрел на меня по-другому. — Ты что, полярник?

— Да, верно. Триста тридцать девятый пехотный. После ранения получил перевод из тридцать второй в триста тридцать девятый полк.

— Да, помотало тебя, приятель, — сказал он. — Знаешь что? Уйди с дороги. Ты что, не видел, как эта сучка чуть Тони глаз не выбила?

— Нет, солдат, не уйду. Так что если ты с друзьями, для того чтобы добраться до этой чокнутой активистки, нападёшь на своего брата по оружию, то давай. Если для тебя важнее добраться до этой дуры ценой своей чести — начинайте.

— Ладно, приятель, ладно, не кипятись, — сказал он. — Если уж ты захотел, если ты за каким-то чёртом решил вступиться за эту мерзость, то, конечно, мы не будем бить своего брата. Пошли, парни.

Легионеры развернулись и оставили нас. Женщины, которым от них досталось ранее, с трудом поднялись с земли. Одна помогла другой. А на меня тут же набросилась Кэтрин.

— Чокнутых активисток⁈ — закричала она, и от её крика у меня буквально заложило уши. — Ах ты мужлан! Ах ты урод! Вот эти твари женщин пинают ногами, а мы — чокнутые⁈

Она хотела сказать что-то ещё, но тут я увидел в её глазах узнавание.

— Ты… ты Фуллер из Детройта. Ты тот козёл, который разбил мне машину. Опять ты. Да ты мне уже который раз жизнь портишь, мерзавец!

Она хотела ещё что-то сказать, но не закончила, так как где-то сзади что-то хлопнуло. А потом ещё раз. Сначала негромко, глухо, но второй хлопок был уже более акцентированным. Раздались крики, и над деревьями поднялись столбы грязно-жёлтого дыма. Дымовая шашка, или петарда, или чёрт его знает что; в девятнадцатом году такие у каждого второго анархиста лежат в кармане. Вон, в том же «Соколе» мы этого добра выгребли очень и очень много.

Легионеры, все вот это людское месиво, которое до этого отчаянно избивало друг друга, мгновенно превратилось в самое настоящее стадо. Вой, давка, все побежали, и никто не знал, куда и почему.

А потом на сцене появились они. Всадники апокалипсиса. И стук копыт полицейских лошадей загремел по мостовой очень-очень сильно. Полицейские кричали, свистели и демонстрировали ещё один пример уважения к равноправию: под копыта их коней попадали одновременно как легионеры, так и суфражистки. Удары, которыми стражи порядка щедро награждали всех вокруг, тоже не выбирали, куда падать — то ли на мужчину, то ли на женщину.

И вот же тупая курица: мисс Морган, доктор чего-то там, её чокнутая ярость сделала дочку судьи глухой и, можно сказать, слепой. Она не увидела полицейского на лошади, а траектория его движения была таковой, что широкая грудь лошади как раз сбила бы нахрен эту фурию. Так что надо было действовать. Я прыгнул к ней, схватил за талию, и вот мы вместе падаем на бок, в траву газона. Очень вовремя, потому что копыта лошади ударили ровно по тому месту, где она только что стояла. Если бы не мой прыжок, то этот митинг закончился бы для мисс Морган очень и очень печально.

Я поднялся, поднял её как пушинку и перенёс подальше от коней, суфражисток, легионеров — от всего. И что характерно, она не сопротивлялась. Видать, шок и мгновенное осознание того, что могло случиться, буквально выключили строптивость и сделали дочку судьи самой обыкновенной девой в беде. Правда, ненадолго.

Очень скоро она включилась.

— Там Элис! Там Маргарет! Пусти, урод, мне нужно к ним!

Впрочем, никуда она не побежала, потому что к нам подошёл пеший полицейский, молодой, с носом картошкой и лицом, щедро украшенным веснушками. Пожалуй, я бы сказал, что это ирландец.

— Вы двое. Документы.

Я полез во внутренний карман и достал удостоверение. Это не всемогущее ФБР, но всё равно я федеральный агент. И это что-то да значит. Как-никак мы с этим ирландцем на одной стороне.

Он посмотрел, прочитал, перевёл взгляд на меня, потом на Кэтрин, потом снова в документ, потом снова на меня.

— Федеральный агент Роберт Фуллер, — сказал он с отсутствующим выражением. — Ладно, мистер Фуллер, забирайте свою мисс, и я вас не задерживаю. Какого чёрта вы вообще здесь забыли? В этом сраном городе есть достаточно мест для романтических свиданий.

Я убрал удостоверение и обернулся.

Там, за моей спиной тех девиц с которыми была Морган забирала полиция, обеих. Вот одна скрылась в подьехавшем фургоне, вот вторая.

Кэтрин стояла на тротуаре мокрая насквозь, с порванной поперёк груди блузкой, в перепачканной грязью юбке, и мокрые волосы потемнели и облепили голову. Руки были в земле. Но стояла она прямо, и когда повернулась ко мне, в глазах было не то, что я ожидал. Не благодарность и не шок, а ненависть, чистая и холодная, от которой мне стало не по себе.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Голос был тихий, и тихий голос Кэтрин Морган оказался страшнее любого её крика. — Ты хоть понимаешь, Фуллер? Моих сестёр забирают. Вон, смотри. Элис. Видишь? Её сейчас запихнут в фургон. А Маргарет уже запихнули. А Дороти, которая приехала из Балтимора, которая оставила двоих детей, чтобы сюда приехать, — она тоже там. А меня нет. Меня отпустили. Знаешь почему?

— Мисс Морган…

— Потому что рядом стоял мужчина с бумажкой! — Она ткнула мне пальцем в грудь, и палец у неё был грязный, и на моём и без того испорченном пиджаке осталось пятно, но ей, само собой, было на это наплевать. — Мужчина с бумажкой, который за пять минут до этого назвал нас чокнутыми перед бандитом. Который стоял с этим бандитом и разговаривал с ним как с братом, потому что вы и есть братья, ты и он, вы одной породы, а мы — мы чокнутые, мы дуры, мы мерзость, из-за которой не стоит портить себе жизнь. Я слышала, Фуллер. Я всё слышала. Каждое слово.

Дождь стекал по её лицу, а она не вытирала. То ли не замечала, то ли считала ниже своего достоинства.

— Знаешь, что теперь будет? — Она сделала шаг ко мне, и я, честно говоря, отступил, потому что в этот момент Кэтрин Морган была пострашнее того легионера. — Теперь Элис будет сидеть в камере и думать: почему Кэтрин отпустили? Кто этот человек с бумажкой? Откуда он взялся? Почему он её знает? Она с ним заодно? Может быть, она информатор? Может быть, она шпионка? Может быть, весь этот чёртов митинг был подставой, а Кэтрин Морган привела этих легионеров, чтобы нас всех повязали?

— Это бред, — сказал я.

— Это не бред! — Она почти кричала, и прохожий на другой стороне улицы остановился и посмотрел на нас, и я подумал, что со стороны мы выглядим как парочка, которая выясняет отношения под дождём, и что полицейский ирландец был не так уж неправ насчёт романтического свидания. — Ты не знаешь этих женщин! Ты не знаешь, чего им стоило сюда прийти! Чем они рисковали! Мужьями, работой, репутацией! А теперь они сидят в фургоне и думают, что я их предала, потому что какой-то федеральный болван, какой-то детройтский мерзавец, который сначала разбил мне машину, а теперь разбил мне жизнь…

Голос у неё сломался. Не от слёз, нет, Кэтрин Морган не плакала, но ярость дошла до той точки, где горло перестаёт слушаться, и она замолчала на секунду, и эта секунда тишины была хуже, чем крик.

— Я вытащил вас из-под лошади, — сказал я, и я сказал «вас», а не «тебя», потому что ровный тон и вежливое обращение были единственным, что у меня осталось от самоконтроля, а терять самоконтроль я не мог, потому что если бы я начал отвечать ей на «ты» и на том же градусе, мы бы стояли здесь до вечера. К тому же я устал, промок, потерял где-то в траве портфель с секретными документами, порвал костюм и опаздывал к Гуверу уже на час с лишним, и в голове у меня сидело всё что угодно, кроме избирательных прав женщин.

— Я тебя не просила! — крикнула она. — Не просила лезть, не просила спасать и не просила называть нас чокнутыми перед тварью, которая только что пинала женщину ногами! Ты вообще видел? Ты видел, что он делал? Она на земле лежала! А ты с ним разговариваешь — «брат», «солдат», «приятель»! А мы — чокнутые! Мы — мерзость! За нас и честь потерять не жалко!

Я посмотрел на неё, потом на себя. Пиджак был порван по шву, на спине лежала полоса грязи от лопатки до подола, правая штанина была разорвана на бедре чугунной оградой. Рубашка промокла, галстук съехал набок. Портфеля не было, и при мысли о портфеле внутри всё сжалось, но сначала нужно было закончить этот разговор, который и без того длился чудовищно долго.

— Мисс Морган, — сказал я, и голос мой был ровным, потому что ровный голос оставался последним, что у меня работало. — Мне совершенно всё равно, что о вас будут думать ваши сёстры. Это ваши проблемы, а у меня есть свои. И прямо сейчас моя главная проблема состоит в том, что мне нужно купить костюм, потому что мне нужно быть в одном месте, куда в таком виде не пускают. Поверьте,это значительно важнее, чем слушать вас.

Я развернулся и пошёл обратно к скверу. За спиной стояла тишина. Потом Кэтрин крикнула мне в спину, и голос у неё был такой, каким говорят, когда хотят, чтобы слова догнали и ударили:

— Ты даже не извинился, Фуллер! За «чокнутых»! Даже не извинился!

Я не обернулся.

Универмаг Woodward Lothrop стоял на углу Одиннадцатой и Эф-стрит, в пятнадцати минутах пешком от Лафайет-сквер, и был именно тем, что мне требовалось: большой магазин с мужским отделом на втором этаже, где продавались готовые костюмы, рубашки и всё остальное, из чего состоит приличный вид человека, которого не гонят с порога.

Продавец, пожилой джентльмен с седыми усами и булавкой в галстуке, посмотрел на меня так, как, вероятно, смотрят на человека, который входит в ювелирный магазин с ломом. Я стоял перед ним грязный, с порванным рукавом и травяным пятном на лацкане. Объяснять я не стал и просто достал деньги.

Тёмно-серый шерстяной костюм, готовый, с минимальной подгонкой, обошёлся в двадцать два доллара; белая хлопковая рубашка стоила доллар семьдесят пять, а тёмно-синий галстук без узора прибавил ещё семьдесят пять центов. Итого двадцать четыре доллара пятьдесят центов, что составляло две с половиной недели зарплаты рабочего на заводе Форда, или, если считать иначе, стоимость одного спасения чокнутой активистки из-под полицейской лошади.

Я переоделся в примерочной кабине, предварительно вытерев лицо и руки полотенцем, которое продавец подал мне молча и отведя глаза. Старый костюм запихнул в бумажный пакет. Новый сидел неплохо, чуть широковат в плечах и чуть длинноват в рукавах, но для готового вполне годился. Кобуру перевесил, проверил, как сидит Кольт. Что-то вроде порядка.

На улице я остановился и посмотрел на часы. Было одиннадцать десять, а встреча была назначена на десять, и, стало быть, я опаздывал на час с лишним.

Нужно позвонить в Министерство юстиции, извиниться и попросить перенести встречу.

Зря меня на какие-то околорыцарские подвиги потянуло. Хватит. Работать надо.

Я закурил и пошёл искать телефон