Проснулся я на следующее утро в настроении на редкость добром, как после хорошей и правильно сделанной работы. Снились ли мне невинно убиенные? Нет, не снились. Угрызений совести я совершенно не испытывал. Да и с чего? Овечек в том клубе не было, все сплошь волки, притом волки-людоеды.

Так что той же мерой отмерено вам, паны и подпанчики, той же мерой.

Плюс за окном стояло сухое, ясное ноябрьское утро, каких в этом городе у озера, как я успел понять, бывает не так уж много. Что тоже подняло настроение. Солнышко как-никак. Красота же!

В Чикаго я хотел провести ещё несколько дней, потому за бритьём я уже лениво прикидывал, что после завтрака неплохо бы наконец посмотреть город по-человечески. А то ведь как выходило: приехал и дела, дела, дела. А меня шеф отпустил в отпуск, вообще-то. Так что надо соответствовать, то бишь отдохнуть от дел праведных, законных и не очень. Да город-то, между прочим, стоил того, чтобы пройтись по нему пешком, без всякой цели, как гуляют нормальные люди, а не заезжие агенты Бюро расследований. Тем более что когда ещё доведётся: Чикаго я знал по прежней жизни разве что понаслышке, по гангстерским фильмам да паре случайных книжек, и посмотреть, каким он был до того, как Капоне со товарищи сделали ему всемирную рекламу, было по-настоящему интересно.

Завтрак отель подавал внизу, в зале при лобби, и завтрак этот оказался из тех, за которые прощаешь гостинице и скрипучий лифт, и горничную, что скребётся в дверь ни свет ни заря. Кофе был настоящий, крепкий и очень вкусный, яичница с ветчиной прибыла горячей, а не остывшей по дороге из кухни, и вдобавок к ней шли сэндвичи с ростбифом — с тем самым чикагским ростбифом, который здесь, по соседству с главными бойнями планеты, просто не имел права быть плохим. И он им не был. Мясо розовое, сочное, нарезанное щедро, и я, отдавая ему должное, в который раз подумал, что кормят в этой вашей, вернее уже моей Америке, если знать места, совершенно бессовестно хорошо.

Публика в зале сидела субботняя, неторопливая: пара солидных господ коммерческого вида шелестела бумагами, семейство с двумя детьми воевало с овсянкой, а за соседним столиком расположилась барышня, весьма и весьма недурная собой. Причём, что редкость, хороша она была и в анфас, и в профиль, а это, как ни крути, дано далеко не каждой: иная в профиль хоть на камею проси, а повернётся — и всё очарование куда-то девается. Эта же была хороша со всех сторон, чем я, прихлёбывая кофе, без всякого стеснения и любовался, в меру, разумеется, приличий, просто как человек, умеющий ценить удачную работу природы.

И вот тут, глядя на неё, я ни с того ни с сего подумал про мисс Морган. Мысль была шальная, без всякого повода: просто мелькнуло — интересно, как она там. Я усмехнулся в чашку. Ведь оставил я её в больнице без сознания, мисс протофеминистка и знать не знает, что с ней случилось. Нет, сейчас-то она наверное в курсе, но всё равно интересно.

Кофе я попросил повторить, и на этот раз — с коньяком. Официант принял заказ с тем невозмутимым одобрением, с каким хорошая прислуга встречает всякое разумное решение клиента, и через минуту в кофе у меня плескалось нечто вполне приличное, французское, довоенного ещё, надо думать, разлива. А к такому кофе просилась уже не сигарета. Обычно я держусь сигарет, оно привычнее, проще и не обязывает, но сегодня можно было и сигару, настроение располагало, да и спешить, как я уже говорил, было решительно некуда. Сигару мне принесли, обрезали, поднесли огня, и я, отвалившись на стуле, пустил первый дым в высокий потолок.

День начинался хорошо, и оставалось только просмотреть свежие газеты, после чего можно было отправляться знакомиться с городом.

Газет мне принесли целую стопку, и начал я, как оно и положено в этом городе, с Chicago Tribune, которая сама себя скромно величала величайшей газетой мира и была в этом отношении вполне последовательна: чего-чего, а скромности в ней не водилось ни на первой полосе, ни дальше.

Первая полоса была отдана углю: шахтёры бастовали третью неделю, запасов в городе оставалось на восемнадцать дней, и уже поговаривали, что возьмутся за трамваи и школы. Ниже, через две колонки, в чёрной рамке, стоял мой вчерашний бу-бумс, но с него я начинать не стал. Спешить было некуда, кофе стоял горячий, а главное блюдо, как известно, подают не первым.

Я отложил Tribune и взялся за Herald and Examiner, херстовский листок, но тоже не с начала, а с тех полос в середине, где у Херста шла обыкновенная рабочая уголовщина. Тут он, надо отдать должное, преображался: на первых полосах у него кликушествовали, а здесь работали люди, знающие своё дело.

ВИСКИ УХОДИТ СО СКЛАДА ПО ВСЕМ ПРАВИЛАМ

Четыреста ящиков вывезено с акцизного склада на Западной стороне по подложным разрешениям. Задержаны кладовщик, двое возчиков и служащий акцизного управления. Дело передано федеральному прокурору.

Кража, о которой мы сообщаем сегодня, не сопровождалась ни взломом, ни выстрелами, ни разбитыми окнами. Она была совершена в рабочие часы, при открытых воротах, в присутствии сторожа и с полным соблюдением установленного порядка.

По сведениям, полученным нашим сотрудником в федеральном здании, с бондового склада фирмы «Мак-Ардл и сыновья» на Западной Восемнадцатой улице за последние семь недель вывезено, по разным подсчётам, от четырёхсот до пятисот ящиков виски довоенного производства. Вывоз производился в дневное время, на подводах, по разрешениям на перемещение товара, снабжённым всеми необходимыми подписями и печатями акцизного управления.

Разрешения оказались подложными. Точнее сказать, подложными оказались основания, по которым они выданы: товар значился отправленным на нужды медицины в аптечные склады трёх штатов, каковых складов, как выяснилось, в природе не существует.

Задержаны кладовщик склада Патрик Дж. Хиггинс, двое возчиков и служащий акцизного управления, ведавший выдачей разрешений, — имя последнего до предъявления обвинения не оглашается. Все четверо доставлены вчера к федеральному комиссару. Хиггинс отпущен под залог в пять тысяч долларов, прочие содержатся под стражей.

Стоимость вывезенного, по нынешним ценам, превышает шестьдесят тысяч долларов. По ценам, которые установятся после шестнадцатого января, назвать её не берётся никто.

Помощник федерального прокурора, к которому обратился наш сотрудник, заявил, что дело это не единичное и что подобные разрешения выплывают в последние месяцы с настойчивостью, наводящей на размышления. «Замки и сторожа тут ни при чём, — сказал он. — Всё уходит через бумагу. Достаточно одного человека с правом подписи, и склад пустеет так же законно, как наполнялся.»

Ни один ящик до сего дня не разыскан.

Я перечитал последний абзац и хмыкнул. Вот оно, значит, как. До сухого января ещё два месяца, а схема уже отработана, обкатана и поставлена на поток: ни ломов, ни револьверов, ни ночных подъездов — человек с правом подписи и подвода у ворот. И ведь возьмут в этом деле кладовщика с возчиками, а тот, кто ставил печать, отделается, скорее всего, испугом да переводом по службе.

Дальше шла опера, у которой был разгар сезона и которой дела не было ни до угля, ни до бомб; шла светская хроника, где пол-Америки, затаив дыхание, следило за турне принца Уэльского; шли жалобы на дороговизну, почём нынче молоко и мясо, и неизменная реклама пилюль от всех хворей разом, которая, похоже, кормила эту прессу вернее любых подписчиков.

В общем и целом город жил как жил и никакого особенного потрясения не выказывал.

Ну а теперь можно было и к главному блюду. Я вернулся к первой полосе Tribune, к той самой чёрной рамке.

АДСКАЯ МАШИНА В ПОЛЬСКОМ КЛУБЕ

Взрыв разрушил зал общества «Белый Орёл» в разгар прощального ужина. Погибли добровольцы, отбывавшие на войну с большевиками. Полиция не сомневается в красном следе.

Чудовищное злодеяние потрясло вчера вечером Норт-Уэст-Сайд. В четверть двенадцатого ночи взрыв неслыханной силы обратил в развалины трёхэтажное здание клуба польского ветеранского общества «Белый Орёл» на Милуоки-авеню, где в этот час шёл прощальный ужин в честь добровольцев, отбывающих в Польшу для борьбы с большевистскими полчищами.

Взрывом, по свидетельству очевидцев, выбило стёкла в домах за два квартала. Обрушение было полным и мгновенным. Пожарные части, прибывшие через считанные минуты, до утра разбирали завалы при свете факелов, извлекая тела. Точное число жертв к моменту подписания номера в печать не установлено, однако полиция полагает, что в зале находилось от сорока до шестидесяти человек.

Начальник детективного бюро заявил нашему сотруднику, что рассматривается прежде всего версия умышленного подрыва. «Такой силы разрушение не даёт ни котёл, ни газ, — сказал он. — Мы имеем дело со злым умыслом, и мы знаем, в каком направлении искать».

Направление это, к прискорбию, слишком хорошо знакомо всякому американцу, читавшему газеты последние два года. Не далее как одиннадцатого числа сего месяца, в самый день годовщины перемирия, красные из так называемых Индустриальных Рабочих Мира открыли в Сентралии огонь по мирному шествию наших легионеров, убив четверых ветеранов великой войны. Рука, направлявшая тот выстрел, дотянулась теперь и до Чикаго.

Мотив злодеяния лежит на поверхности. Люди, собравшиеся вчера в клубе на Милуоки-авеню, готовились отплыть за океан, чтобы с оружием в руках преградить путь большевистской заразе, заливающей Восточную Европу. Московские наёмники не могли простить им этого и нанесли удар исподтишка, в спину, за праздничным столом, — единственным способом, каким они умеют воевать.

Мы спрашиваем городские власти: сколько ещё бомб должно разорваться на улицах Чикаго, прежде чем гнёзда анархии будут выжжены калёным железом? Седьмого числа сего месяца федеральные власти произвели по всей стране аресты сотен смутьянов из русских рабочих союзов, и приготовления к высылке этой публики за океан, как нас заверяют, идут полным ходом. Вчерашний взрыв показывает, что мера эта опоздала и что она недостаточна.

Панихида по погибшим будет отслужена в костёле Святого Станислава Костки. Списки убитых и раненых печатаются на четвёртой полосе.

Фактов на всю эту красоту набиралось, если приглядеться, ровно два: в пятницу вечером в клубе был ужин, и клуба после этого не стало. Всё прочее являлось продуктом редакционного вдохновения, но продукт этот, судя по тиражам, шёл нарасхват.

Herald and Examiner пел ту же арию, только октавой выше, и заголовок тут был набран буквами в ладонь.

КРОВАВАЯ РУКА ТЕРРОРА НАД ЧИКАГО!

Десятки убитых под развалинами! Злодеи выбрали час, когда герои прощались с родными! Доколе власти будут бездействовать⁈

Город не спал этой ночью. Город стоял у дымящихся развалин на Милуоки-авеню и спрашивал: за что?

Ещё за минуту до полуночи в ярко освещённом зале звучали песни старой отчизны. Седые матери в последний раз глядели на сыновей, надевших мундиры. Молодые жёны, венчанные месяц назад, не отнимали рук от мужниных рук. Старый ксёндз поднялся, чтобы благословить отъезжающих в дальний и опасный путь.

Он не успел договорить.

Удар страшной силы обрушил своды. Там, где мгновение назад были свет, музыка и слёзы прощания, зияла дымящаяся яма, и в ней, вперемешку с кирпичом и балками, лежали те, кто собирался защищать цивилизацию от красного варварства. Всю ночь у развалин рыдали женщины, всю ночь пожарные выносили на носилках то, что осталось от цвета польского Чикаго.

Кто это сделал? Спросите у тех, кто открыто, среди бела дня, на наших улицах и в наших типографиях проповедует мировой пожар. Спросите у красной гидры, которую Америка по мягкосердечию своему пригрела на груди. Вчера она жалила в Сентралии. Сегодня она жалит в Чикаго. Где она ужалит завтра — в вашем доме, читатель, или в доме вашего соседа?

Мы обращаемся к городским властям с одним-единственным вопросом, и мы будем повторять его до тех пор, пока не получим ответа. Доколе? Доколе честные американцы будут хоронить своих мёртвых, а убийцы — разгуливать на свободе, пользуясь всеми благами свободной страны, которую они поклялись уничтожить?

Herald and Examiner объявляет награду в размере одной тысячи долларов всякому, кто сообщит сведения, ведущие к аресту злодеев.

Оставалась третья газета, Daily News, и вот она с первой же полосы повела себя иначе. Подписана статья была именем, которое даже мне, человеку в городе новому, попадалось уже дважды за вчерашний день: Фрэнк Дж. Мэлоун, из тех репортёров, которых газета держит для дел погромче и в чью подпись читатель верит охотнее, чем в редакционное «мы».

ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ДОМА НА МИЛУОКИ-АВЕНЮ

Наш специальный корреспондент провёл ночь у развалин клуба «Белый Орёл». Пожарное начальство говорит о газе и просит не спешить с выводами. Число жертв уточняется.

От Фрэнка Дж. Мэлоуна

К трём часам ночи на Милуоки-авеню работали четыре пожарные части, две санитарные кареты и наряд полиции семнадцатого участка. Улица была перекрыта от угла до угла. Толпа, которую разгоняли и которая собиралась снова, стояла молча, и молчание это было хуже крика.

Здание клуба польского ветеранского общества «Белый Орёл» — трёхэтажный кирпичный дом, построенный, по словам соседей, ещё до большого пожара, — обрушился внутрь себя. Уцелели две стены, задняя и часть боковой; всё прочее лежало в подвале грудой битого кирпича, из которой торчали балки. Разбирали её вручную, при свете факелов и автомобильных фар, потому что подогнать что-либо тяжёлое к развалинам не позволяла узость двора.

Батальонный брандмейстер Кэссиди, распоряжавшийся на месте, ответил на мои вопросы с осторожностью человека, который не намерен говорить больше, чем знает.

«Дом старый, — сказал он. — Пятьдесят лет кирпичу, если не больше. Газовая магистраль идёт в подвал, там же старая разводка, там же котёл. Мы такие подвалы видим не первый раз. Похоже на скопление газа, и похоже сильно, но утверждать я ничего не стану, пока не разберём завал до пола. Причину устанавливаем.»

На вопрос о том, не мог ли взрыв быть делом рук злоумышленников, брандмейстер ответил, что за десять лет службы видел, как рвутся и котлы, и газ, и что разрушение само по себе ни о чём не свидетельствует. Прибавим от себя, что до конца разбора завала этого не скажет никто.

Здесь мы вынуждены сделать отступление, за которое просим у читателя прощения.

Пока пишущий эти строки стоял в кирпичной пыли и записывал слова людей, работавших на развалинах, иные утренние листки уже успели назвать виновных, установить их подданство и определить меру наказания, — не выходя, надо полагать, из редакции. Один из них объявил даже награду за поимку злодеев, которых, к слову, никто пока не видел и о существовании которых пока не известно ровно ничего. Тысяча долларов — деньги хорошие, и мы искренне желаем этой газете найти того, кому их вручить.

Мы позволим себе напомнить простую вещь. В городе, где за минувшее лето уже случилось довольно бед, называть убийцу прежде, чем названа причина смерти, — занятие не только пустое, но и опасное. Оно стоило нам в июле сорока жизней. Ждать неудобно, но ждать придётся.

К моменту подписания номера в печать из-под завала извлечено тридцать одно тело. Опознание продолжается. Раненые доставлены в больницу Святой Марии Назаретской и в окружную больницу Кук.

УБИТЫЕ (опознанные):

Ястржембский, Тадеуш, 34 лет, ротмистр Войска Польского, адъютант при штабе генерала Халлера. Кадровый кавалерист, в строю с 1905 года, участник великой войны, дважды ранен. Кавалер медали «Signum Laudis» с мечами, Кароловского войскового креста и ордена Железной короны третьей степени с военным отличием. В ноябре прошлого года участвовал в боях за Львов. Прибыл в Чикаго в октябре сего года по делам польской военной миссии, для сопровождения отбывающих добровольцев.

Валишевский, Юзеф, 29 лет, поручик Войска Польского, доброволец Голубой армии, до войны слесарь, Ноубл-стрит.

Гурский, Станислав, 31 года, подпоручик Войска Польского, до войны литейщик, Кливленд-авеню.

Ковалик, Ян, 27 лет, хорунжий, доброволец, до войны приказчик, Дивижн-стрит.

Заремба, Владислав, 35 лет, вахмистр, доброволец Голубой армии, до войны десятник, Огайо-стрит.

Матушевский, Францишек, 29 лет, сержант, доброволец, до войны возчик, Эри-стрит.

Дудек, Михал, 26 лет, капрал, доброволец, до войны слесарь, Ноубл-стрит.

Вроблевский, Юзеф, 33 лет, капрал, доброволец, до войны мясник, Эшленд-авеню.

Порембский, Антоний, 22 лет, доброволец, Милуоки-авеню.

Бжозовский, Кароль, 21 года, доброволец, ученик наборщика, Огден-авеню.

Сикорский, Мариан, 28 лет, кочегар, Дивижн-стрит.

Лещинский, Павел, 30 лет, каменщик, Хойн-авеню.

и другие, всего двадцать два.

РАНЕНЫЕ: девять человек, из них четверо тяжело. Имена устанавливаются.

НЕ ОПОЗНАНЫ: девять тел. Опознание продолжается.

НЕ РАЗЫСКАНЫ: среди лиц, которые, по сведениям общества «Белый Орёл», находились вчера в зале, до настоящего часа не разысканы ни среди пострадавших, ни среди опознанных убитых несколько человек, в том числе двое известных в городе лиц. Имён их мы не приводим до окончания опознания.

Ой какого матёрого козла я к сатане спровадил! Ну надо же! И надо отдать должное местным газетчикам, воевал он. Ага, с кем? Когда? Зачем? Знающему-то человеку понятно, что, учитывая Львов, покойный на сто процентов служил Австро-Венгрии. То есть этот очень нужный союзник буквально пару лет назад вовсю стрелял в других союзников града на холме. Но забивать голову обывателям такими интимными подробностями конечно не стали. Воевал и всё. Зачем Джонам и Мэри задумываться? Правильно, незачем.

Так что земля тебе стекловатой, ротмистр. Земля стекловатой.